“Illustrated London News” напечатали гравюру с изображением Энни на импровизированном плоту. Картинка получилась странная и неприятная. Энни вовсе не прикорнула на листе, будто амазонское дитя, а стоит по стойке «смирно», смущенная и скованная. Небольшая компания зрителей придирчиво разглядывает девочку, облокотясь на перила вокруг бассейна с лилией, – словно оценивает. Все это так напоминает аукцион, в котором Энни играет роль суррогатного индейца, что становится не по себе. Викторианцы вполне могли любить растение и при этом презирать его историю.
Юноша с огромным листом Victoria Regia. 1936.
На фотографии видна поразительная конструкция листа Victoria amazonica, вдохновившая создателей металлического каркаса «Хрустального дворца». Фото: Собрание Халтона-Дейча/Corbis
Между тем мастерство отца Энни в проектировании оранжерей позволило ему занять общественное положение на несколько ступеней выше простого садовника. Он уже начал перестройку refugium в Чатсуорт-хаус, где росла лилия. В 1850 году он выступил с докладом о своей оранжерее перед Королевским обществом искусств и продемонстрировал структуру листьев водяной лилии, одновременно выразив свое восхищение: «Легко видеть, что в этом случае природа выступила в роли инженера. Если внимательно изучить лист и сравнить его с рисунками и моделями, можно убедиться, что природа снабдила его продольными и поперечными опорами и брусьями по тому же принципу, которым руководствовался и я при строительстве этого здания, позаимствовав его у листа»[157]. Вскоре он выиграл конкурс Королевской комиссии на создание и сооружение здания для Всемирной выставки, запланированной в Лондоне на 1851 год. В результате был возведен Хрустальный дворец. При его проектировании Пакстон задействовал устройство жилок на листе Victoria – от нескольких основных жилок отходят пучки более тонких ответвлений, связанных друг с другом множеством тонких поперечин. Раньше никто не строил зданий, подобных этой химере из стали и целлюлозы, однако с тех пор все стеклянные здания так или иначе восходят к ней.
25. Зловонная бомба из Саравака. Аморфофаллус титанический
Генри Госсе в своей книге «The Romance of Natural History” («Романтика естествознания», 1861) связал экзотический дикий цветок с одомашненным растением, когда описывал свое первое знакомство с тропическим лесом практически как Рай до грехопадения: «Прелестный сумрак, даже нет – приглушенный, смягченный свет вроде того, каким бывает залит старинный собор с колоннами, когда солнечные лучи пробиваются сквозь многоцветное стекло витражей. Диковинные растения, которые я привык видеть в горшках в наших теплых домах, где их нарочно высаживают и поливают, растут здесь в дикой, ликующей роскоши…» Викторианцы при всей своей любви к порядку и завоеваниям вполне благосклонно относились к хаосу тропической растительности, к джунглям как таковым, к трепету перед чудовищным и к тому, что все это говорило о превосходстве их собственного биологического вида, их цивилизации.
В июне 1889 года в Кью Гарденс появилось растение, которое в некотором смысле оставило по себе более яркие воспоминания, чем даже Victoria, и называлось «одной из сенсаций лондонского сезона». В 1878 году молодой итальянский ботаник и путешественник Одоардо Беккари обнаружил в джунглях Суматры ароидное огромных размеров и неприличной формы. Больше всего это растение похоже на увеличенный и раздутый, с ядовито-багровой обверткой и зловонным соцветием, вариант европейского аронника пятнистого (по-английски это растение называется “Lords and Ladies” – сокращенная версия изначального названия «[гениталии] лорда и леди»: неприличные растения встречаются и у нас). Беккари писал:
Отдельный цветок, точнее соцветие, и клубень (из которого он практически непосредственно произрастает) вместе составляют такую огромную массу, что для переноски его приходится привязывать к длинному шесту, концы которого покоятся на плечах двоих человек. Чтобы дать представление о размерах этого гигантского цветка, достаточно сказать, что мужчина, стоящий в полный рост, едва может дотянуться рукой до вершины початка, составляющего сердцевину цветка, а если раскинет руки, то едва охватит половину окружности трубообразной обвертки, со дна которой растет початок[158].
Беккари сумел собрать семена этого ароидного, которое в наши дни с любовью именуют Amorphophallus titanum, и привезти их в Италию, где они выросли в саду его друга маркиза Корси Сальвиати во Флоренции. Маркиз выставил несколько молодых растений в Кью Гарденс, присовокупив к этим божьим тварям творение еще более удивительное – картину, изображавшую «Титана» в натуральную величину на холсте 18 на 15 футов: из земли рос лист, а два жителя Суматры несли на шесте раздутое соцветие. Некоторое время эта картина украшала крышу оранжереи в Кью Гарденс, пока оскорбленная администрация не нашла ей место поскромнее. Викторианское благонравие берет свое. На фотографии, сделанной в Кью Гарденс в 1938 году, вроде бы видно, что картина сослана на потолок запасника, а разбухший цветок аронника закрасили, оставив лишь носилки. А когда Дэвид Аттенборо в 2008 году снимал живое растение для сериала «Невидимая жизнь растений» на канале ВВС, то решил не употреблять научное название Amorphophallus, поскольку оно «не подходит для семейного просмотра»[159].
Однако в восьмидесятые годы XIX века сами растения не ранили ничьих нежных чувств. Возраста цветения они достигали лишь к десяти годам и последние два из них росли не по дням, а по часам. В 1887 году самый крупный клубень был три фута девять дюймов в поперечнике, а лист достигал шести футов в высоту. К 1889 году «бутон» рос со скоростью три дюйма в день. Наконец в пять часов вечера 21 июня Титан расцвел, явив миру едва ли не самый диковинный и пикантный цветок, какой только доводилось видеть британцам. Центральный колос или початок полый и, согласно одному тактичному описанию, напоминает колоссальный свежевыпеченный багет. Окружающая его обвертка – с глубокими бороздами и оборкой по краю, в верхней части более ярда диаметром и винно-красная изнутри. Во время цветения растение испускает невыносимое зловоние, похожее, по словам одного посетителя, на «смесь тухлой рыбы и жженого сахара», и миазмы гниющего мяса (иногда аронник называют «трупный цветок») почти наверняка возникли в результате эволюции, так как привлекают опылителей – жуков-могильщиков и мясных мух. Температура початка, как и у Victoria amazonica, во время цветения достигает температуры человеческого тела – опять же чтобы дурачить мясных мух.
Титана из Кью Гарденс прекрасно рекламировали. Чтобы стать свидетелями минуты славы этого цветка, собрались огромные толпы зевак, которые оказались не готовы к «впечатляющему запаху». Матильда Смит, дочь директора, работавшая в Кью Гарденс художником, получила задание зарисовать так называемого «великого вонючку», после чего редакция “Botanical Magazine” торжественно поблагодарила ее за «длительное мученичество» за мольбертом.
Это было не единственное испытание, которому Матильда подверглась по заданию Беккари с его страстью к дурно пахнущим растениям. Он также открыл в Сараваке новую орхидею, которую в его честь назвали Bulbophyllum beccarii, цветы которой мелкие и невзрачные, зато запах, по словам самого исследователя, достоин «тысячи мертвых слонов». Когда эта орхидея зацвела в Кью Гарденс, «В оранжерее с тропическими орхидеями… стало невозможно находиться». Несчастная мисс Смит пыталась ее зарисовать, однако ей стало так плохо, что пришлось отказаться от этого предприятия.
26. Мимы и клоуны. Труппа орхидных
Двадцать счастливых лет я был хранителем небольшой буковой рощи в Чилтернских холмах[160]. Там росла великолепная коллекция низкорослых растений – обладателей нежного, неуловимого обаяния: волчеягодник лавролистный, цветущий в феврале, первый за год намек на грядущий урожай меда, ажурное шитье по белому льну ветреницы дубравной в апреле, тот миг в конце мая, когда пена вянущих колокольчиков приобретает оттенок древесного дыма. У нас было три вида неуловимых орхидей, в том числе фиолетовый дремлик зимовниковый, последний цветок года, чьи сиреневатые стебли и листья почти не различимы в тени самых густых кустов. Однако больше всего мне нравились папоротники с их зелеными павлиньими хвостами. На шестнадцати акрах рощи их было девять видов – вторжение кельтских свитков и заманчиво-нежных акцентов в местность, которая всегда виделась мне воплощением среднеанглийской суровости. Средневековые границы леса смягчали вездесущие папоротники-щитовники. Чешуйчатые мужские папоротники обрамляли колокольчики изжелта-зелеными листочками на темно-оранжевых жилках. И при всей древности леса они постоянно переползали с места на место – будто в прихотливом танце. Колония колчедыжника женского с мягкими зазубренными листьями непостижимым образом просочилась в самую глубокую, самую темную лощину, опровергнув все теории о нелюбви к перемене мест. Целая роща – 600 футов размером и с собственным микроклиматом – стала ящиком Уорда для папоротников в масштабе целого пейзажа.
В 2002 году после долгой болезни я покинул Чилтернские холмы и перебрался в южный Норфолк – равнинный край с влажной почвой, но сухим воздухом, лишившийся большей части своих древних лесов. Если бы я забрал с собой на память о своем убежище среди буков стеклянный колпак, полный папоротников, лучшего сувенира нельзя было бы и придумать. Но инстинкт коллекционера мне чужд, особенно если речь идет о живых существах, и на восток со мной поехал один-единственный ботанический трофей – картина с орхидеей. Это была не отшельница из наших лесов и вообще не британский вид. Но сейчас, когда я вспоминаю те дни, то понимаю, что это был прекрасный переходный объект – лишенный развращающей ностальгии, но при этом связывающий старое место с новым. Восточно-английские болота и меловые низины как пейзажи имеют мало общего с буковыми лесами Чилтернских холмов. Однако и то, и другое – неплодородные, захолустные берлоги, классические ареалы обитания орхидей, а я с двадцати лет был близко знаком с этими изысканными цветами, чья жизнь так насыщена ароматом метаморфоз и загадок и так полна подземными партнерскими отношениями. Знали их и викторианцы, хотя, пожалуй, их интерес был скорее коммерческим