Vanda coerulea – редчайшую драгоценность, голубую орхидею. Она обильно цвела в зарослях карликовых дубов. Это был необычный эпифит – она росла открытой «свежему воздуху и всем ветрам небесным… зимнему холоду, летнему зною, осенним ливням и лишь качала султанами лазурных цветов на ветру»[175] – такие условия были полным противоречием стандартным методам культивации в Британии, которые приговаривали все виды орхидей к заключению в жарких душных замкнутых пространствах. Тем не менее Хукер собрал «360 султанов, в каждом из которых было от шести до двадцати одного больших голубых кистевидных цветов от трех с половиной до четырех дюймов в поперечнике». Цветам предстояло «для ботанических целей» отправиться в негостеприимную Британию, и они составили «три груды на полу террасы, каждая в ярд высотой; чего бы мы ни отдали, лишь бы доставить хотя бы один султан на Чизикский фестиваль!» Хукер добавляет сноску, из которой ясно, что дело не только в «ботанических целях»: «Мы собрали столько этих великолепных растений для Королевского ботанического сада Кью Гарденс, что ими можно нагрузить семь человек, однако из-за неизбежных случайностей и трудностей до Англии добралось лишь несколько экземпляров. Одному джентльмену, отрядившему с нами своего садовника, чтобы показать места произрастания орхидей, повезло больше: он отправил в Лондон на продажу груз на одного человека, и хотя растения прибыли в весьма скверном состоянии, их удалось продать за 300 фунтов… если бы все орхидеи удалось довезти живыми, они стоили бы 1000 фунтов. Энергичный коллекционер, располагая моими средствами, мог бы за сезон заработать на продаже орхидей с гор Кази от 2000 до 3000 фунтов».
Летом 2013 года я поддался на соблазн непривычно солнечной погоды и провел выставку орхидей лично для себя. Мне было любопытно, какие внешние черты считаются самыми привлекательными среди тех, кто разводит орхидеи на продажу, за какие именно качества их отбирают и есть ли в этом система. Поэтому я купил на местном садоводческом рынке несколько горшков по 15 фунтов за растение – несколько гибридов Phalaenopsis, австралийского рода, который еще называют «орхидеи-бабочки», и «паукообразную орхидею», она же «камбрия» – расследование показало, что она принадлежит к рукотворной группе межродовых гибридов, в начале ХХ века созданной при скрещивании двух неродственных южноамериканских семейств. Я поставил цветы на свой стол и в течение месяца-двух время от времени на них посматривал.
В целом вид у них был неуклюжий – за неимением дерева из джунглей их подпирали бамбуковыми палочками. Аромата у них не было ни на йоту (по крайней мере, мой нос его не улавливал). Цветы камбрии были, бесспорно, красочны: пятнистые красно-оранжевые лепестки, крапчатые персиковые лабеллумы с золотым пятнышком сверху. Но было в них что-то оцепенелое – слишком совершенная симметрия, как будто цветы не выросли на живом стебле, а были вырезаны на станке из крашеной ткани. Посадите в цветочный горшок те же колокольчики, хризантемы или даже растения, скульптура цветков которых напоминает орхидею, скажем, душистый горошек, и вид у них будет оживленный, даже если они не двигаются. Взгляд отслеживает легкий перекос лепестков, видит нюансы и неуверенные колебания окраски, приливы и отливы тонуса ткани при изменении температуры или влажности. А у орхидей, выращенных на фабрике, все иначе. Они тупо глядели на меня, застывшие, словно фото на паспорт. Я попробовал на неделю выставить горшки на улицу, к кустам майорана и лаванды, сгибавшимся под бременем пчел. Большинство насекомых не обратило на орхидеи никакого внимания. Несколько мелких мушек сели было на лепестки одной камбрии, но, по-моему, просто решили позагорать на теплых бордовых шезлонгах. Насекомые-опылители – осы, шмели, бабочки – пролетали мимо, но стоило им приблизиться к цветкам, как их словно бы что-то отталкивало – будто магниты с одинаковой полярностью. Кажется, насекомые вообще не опознавали в них цветы. А может быть, цветы испускали какой-то неуловимый аромат, отталкивающий насекомых, которые орхидеям не нужны. На основании этого крошечного, однако, думается мне, отнюдь не непоказательного примера волей-неволей заподозришь, что святой Грааль торговцев орхидеями – цветок, поправший все проказы и капризы живого растения и достигший ослепительного rigor mortis цветной пластмассы.
Наши местные дикие орхидные, напротив, – яркий пример интереса к жизни и веселого нрава. Они страстные патриоты своей родины и времени года, но лишь тогда, когда это выгодно им самим и созданиям, с которыми они делят дом. В иные годы они и не показываются. Бывает, что их съедают пони или глушит рано отросшая трава. В ту весну 2013 года они решили явиться во всей красе – вероятно, дело в потрясениях из-за небывалых перемен погоды. Реки переливчато-лиловых пальчатокоренников незамеченных текли вдоль пересохших канав на общественных пастбищах. Офрис пчелоносные заполонили развязку на шоссе A11. Дремлики болотные – самые обаятельные среди британских орхидных, с цветами, нарядными, словно платьица для сельских танцев, – устраивали веселые вечеринки на осоковых болотах.
Как-то в конце июня я отправился в свое любимое местечко, где всегда было полно орхидей, на заливных лугах возле речки Малый Аус. Болото Маркет-Уэстон красуется, словно самозародившаяся дикая версия образцового «зимнего сада». Идешь через пастбище к узкому проходу в череде ив – и постепенно, приближаясь к мосту, по обе стороны окаймленному тростником, видишь, как открывается перед тобой просторное болото. Особенно богата орхидеями обычно правая сторона, где с полдюжины видов этих цветов разбросано среди мозаики лужиц, окаймленных сфагнумом, мытником болотным и жирянкой – не очень агрессивным насекомоядным растением. Но на сей раз мне бросились в глаза какие-то загадочные кочки среди осоки слева. Точь-в-точь шарики мороженого, раскиданные по болоту, и не какого-нибудь, а ванильного. При ближайшем рассмотрении это оказались какие-то пальчатокоренники, около двадцати пяти экземпляров, великолепные, пышные и высокие, с цветками, переливчатым оттенкам которых трудно было подобрать название – кремовые с цитрусовой ноткой, лимонное безе, а может, цветная капуста… Не знаю, почему на меня нахлынул такой поток кулинарных сравнений. Дело не в синестезии. Не в том, что я смотрел на цветы и видел вкус. Наверное, они просто пробудили давно замаринованный голод. Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного, однако они всколыхнули во мне воспоминания, от которых мурашки побежали по коже, а в голове пронеслись картины десятилетней давности, когда я в первый раз наткнулся в книгах на упоминание об этой местной орхидее, которую считали «исчезнувшей» – о подвиде пальчатокоренника мясо-красного под названием ochroleuca. Учитывая все, что я знаю теперь о нравах алчных викторианских охотников за орхидеями, я повел себя, мягко говоря, странно. Я расхаживал туда-сюда, поглядывая на растения сверху вниз, но не приближаясь к ним – примерно как прохожий, увидевший на мостовой десятифунтовую банкноту и не знающий, прилично ли нагнуться за ней. Отчасти это было вызвано потаенной (и ничем не подкрепленной) мыслью, что если подобраться слишком близко к определенной анатомической части организма, рискуешь подорвать его силы, изничтожить его как живое существо в целом. Но в глубине души я ликовал – ведь мне, похоже, удалось заново открыть вернувшегося блудного сына, – и радость знакомства с цветком была вытеснена азартом охотника, достойным самого Хукера. Я уже думал об орхидее как о товаре – и понимал это. Тогда я опустился на колени и выказал цветку подобающее уважение. Я отметил все характерные черточки, какие только могли иметь значение, – и ощутил любовь к этому цветку. Вблизи отдельные цветы в початке были похожи на ботанический кубик Рубика. Особенно мне бросилась в глаза очаровательно-подробная выделка нижней губы орхидеи, ее юбочки, с отчетливым гребнем посередине и резными выемками на внешних дольках. Наверное, это что-то вроде дорожных знаков для опылителей, указывающих на внутренние полости орхидеи, которые были видны через канал у основания цветков. Потом я бросился домой и закопался в определители. Несомненно, это были ochroleuca. В понятном волнении я связался с Мартином Сэнфордом, автором авторитетного труда “A Flora of Suffolk” («Флора Саффолка»), опубликованного в 2010 году[176]. Он подтвердил, что я верно определил растение, однако деликатно развенчал мои фантазии – нет, я не открыл заново беглый подвид, исчезнувший из Британии. Это растение уже много лет то появлялось, то скрывалось от посторонних глаз, что отражало резкие перепады уровня грунтовых вод, которые произошли во влажных низинах Восточной Англии в результате интенсивного пахотного земледелия. Подобные перемены в среде обитания – главная угроза миру орхидей в наши дни, далеко превосходящая относительно слабое влияние современных коллекционеров. На самом деле ochroleuca снова появились в Уэйвени-Вэлли еще в 1980 году на болоте Редгрейв. А в середине июня 1995 года одинокий цветок был замечен и в Маркет-Уэстоне – в том же месте и в то же время года, что и мое «открытие». Сегодня, когда уровень вод в подобных укромных местах произрастания орхидей контролируется природоохранными организациями, ochroleuca появляется снова, прорастает из спящих семян, десятилетиями дремавших под слоем сухого торфа. В 2012 году там расцвело шестьдесят растений, просто это произошло не тогда, когда я навещал болото.
Я сразу перестал гордиться своей мнимой расторопностью – теперь я гордился за орхидею. По счастливому стечению обстоятельств я увидел, наверное, 95 процентов всей британской популяции растения, попавшего в официальный перечень видов на грани исчезновения. Оно так сильно отличается от тех видов, от которых произошло, и настолько очевидно отказывается скрещиваться с ними, что, пожалуй, вскоре добьется статуса полноправного вида, если кого-то еще интересуют подобные тонкост