шедевров ботанической графики и живописи, незабываемый портрет сумрачных хитросплетений жизни в джунглях, интерьер, сплетенный из темных пространств и лабиринта вертикалей и освещенный не столько четырьмя яркими цветками на переднем плане, сколько лунной дымкой за деревьями. Два стебля, похожих на руки, тянутся из верхушки кактуса, словно поддерживая луну, огромный сияющий диск в правом верхнем углу картины, в точности как и на готической иллюстрации к «Храму Флоры» (см. рис. 39 на цветной вклейке).
Здесь нужен постскриптум. Дня через два после того как были сделаны эти наброски, Маргарет исполнилось семьдесят девять, и она отпраздновала свое двойное достижение скромной вечеринкой на берегу Рио-Негро. На снимке она уже не в полувоенной рубашке, а в шикарном вечернем платье с рукавами-фонариками, и они со Сью сидят и улыбаются на фоне заката с бутылкой шампанского и тортом из амазонского фрукта купуасу. Спустя полгода эта женщина, пережившая пятнадцать путешествий в глубины одного из самых опасных краев на Земле, погибла в автокатастрофе в тихом пасторальном Лестершире.
Через четыре года после ночной вахты Маргарет Ми на реке Негро я сам наблюдал, как распускается волшебный цветок, только это был другой вид, более распространенный, а я был на скромной вечеринке в Бате, а не в амазонском айгапи, не в лодке, тихо плывущей среди призрачных деревьев. Устроила вечеринку одна предприимчивая садовница, которой посчастливилось купить «ночной цереус» в центре товаров для садоводства. Этикетка пространно расхваливала его аромат и намекала, что ночь цветения можно предугадать по набухшим бутонам. Поэтому моя знакомая решила, что стоит устроить праздник в честь «ботанической премьеры». Потенциальных гуляк предупредили, что их обзвонят за двенадцать часов.
И вот как-то вечером нас созвали примерно к тому времени, когда подают коктейли, и не успели мы выпить по нескольку бокалов, как бутоны начали раскрываться – это было будто невыразимо медленный выдох. Пахли они просто невероятно, однако их аромат оказался для нас неожиданным. Он ничем не напоминал цветочный, был скорее фруктовый – зрелый, сладкий, растекающийся – и в конце концов мне показалось, что это нечто среднее между запахом ананаса и очень насыщенным ароматом дыни. В честь цветов мы подняли бокалы изысканного, благоуханного шампанского – непреднамеренный отзвук последнего вечера Маргарет Ми на Рио-Негро.
Я до сих пор храню фотографию этого кактуса, сделанную уже поздно вечером, когда бутоны полностью раскрылись. Их шесть – белых, многолепестковых цветов на ниспадающей широколистной лиане в терракотовом горшке, на плетеном столике, накрытом свежевыглаженной провансальской скатертью. Сейчас, двадцать три года спустя, я могу определить, что это, скорее всего, был коммерческий гибрид Selenicereus greggii, родственного вида с юго-запада Северной Америки, где его знают и любят под названием «Царица ночи». Едва ли мы могли себе представить, что вечеринка с коктейлями по случаю цветения кактуса – такая модная, такая современная, – оказывается, была ничуть не в диковинку жителям юго-восточных штатов в конце викторианской эпохи, когда было принято пить настойку сарсапарели на террасе, когда Царица источала свой аромат под пустынными звездами. Более того, я сомневаюсь, что кто-то из нас, присутствующих, основательно задумался о самом растении – о том, что это за существо, почему ему предназначено цвести и источать свой незабываемый аромат лишь в одну-единственную ночь в году. Сам я точно об этом не думал. Тогда, в тот вечер в английской оранжерее, цветы были лишь особо занимательным элементом декора.
Пожалуй, в этом наша небольшая компания, все члены которой охотно назвали бы себя любителями растений, вполне соответствовала духу двадцатого века с его изменившимся отношением к растениям, и Маргарет Ми с ее представлением о S. wittii как о ярком символе взаимосвязанности, организме, чья жизнь отнюдь не ограничивается человеческими представлениями и потребностями художницы при всей ее прозорливости. Маргарет была словно бы пришельцем из какой-то чужой вселенной, где ботанический этикет диктовали сами растения. Однако к середине девяностых годов ее заметки и наброски найденных ею экземпляров легли в основу первой подробной научной статьи о S. wittii, которую опубликовала пятерка немецких ботаников[179]. До исследований Ми об этом растении не было известно практически ничего, а гербарные экземпляры встречались редко, и от них невозможно было получить потомство. Немецкие исследователи начали работу с коллекцией клонов, выращенных в нескольких ботанических садах, и с одним дикорастущим экземпляром из Манауса, где Маргарет рисовала его с натуры. Кроме того, художница незадолго до гибели прислала им свежий спелый плод, а также важнейшие сведения о том, что цветок распустился в период, когда вода стояла выше всего. Эти обрывочные данные и анализ аромата методом газовой хроматографии позволили ученым составить биографию «парадоксальной формы жизни» – так, смягчив выражения, они назвали предмет своих исследований.
S. wittii – подлинный эпифит, корни его отрастают из уплощенных листоподобных стеблей и присоединяются к деревьям. С землей они никак не связаны. Фотосинтез в стеблях осуществляется посредством так называемого кислотного метаболизма толстянковых (crassulacean acid metabolism, CAM), который часто встречается у эпифитов в жарком климате. САМ-фотосинтез – это противоположность привычному суточному циклу газообмена. Поры (стомы) на листьях или цветах, через которые движутся водяной пар и газы, сильнее всего открываются ночью, когда температура ниже всего, чтобы собрать углекислый газ с наименьшими потерями влаги при испарении. Днем, в жару, стомы закрываются, снижая потерю влаги, однако допуская выработку большого количества углекислого газа. Цветы распускаются на одну ночь только в мае, как правило – в полнолуние. Чисто-белые лепестки отражают в лунном свете ультрафиолетовые лучи, и в результате ночные насекомые видят их особенно хорошо. Густой аромат также нацелен на ночных бабочек. Оказалось, что он состоит в основном из смеси бензилового спирта, бензилбензоата и бензилсалицилата – чтобы дать представление о том, в какой области лежит спектр запаха S. wittii, стоит упомянуть, что эти же вещества входят в состав аромата жасмина, туберозы, иланг-иланга, гиацинта и бальзамина. Они типичны для так называемого «образа белого цветка», совокупности чувственных стимулов, привлекающей ночных бабочек[180]. Сам акт опыления пронаблюдать не удалось, как и точно выявить опылителей, однако и цветок, и нектарная трубка очень длинны (25 сантиметров), а следовательно, пить нектар из них способны только два вида местных бражников с хоботками подобной длины – Cocytius cruentus и Amphimoena walkeri. Это южноамериканские аналоги мадагаскарского бражника, существование которого предсказал Дарвин, когда рассчитал, что именно такое насекомое необходимо для опыления мадагаскарской орхидеи Angraecum sesquipedale. Плоды, созревающие через год, обладают необычной структурой: семена окружены большими, наполненными воздухом плавательными пузырями, так что, попадая в воду, всплывают, будто пробки. Одни уносит течением, и в конце концов они наталкиваются на ствол дерева-хозяина; другие попадают в желудки рыб, выходят с экскрементами, а затем попадают в такие же конечные пункты. Натолкнувшись на дерево, семена прорастают, после чего кактус может взобраться по стволу на шесть футов, а иногда и больше. Однако при особенно сильном сезонном подъеме воды большая часть растения оказывается затопленной, что объясняет, почему стебли в ходе эволюции превратились в плоские толстокожие пластины, которые охватывают ствол хозяина туго, будто гидрокостюм. Когда Тони Моррисон на следующий (1989) год навестил растение, которое нарисовала Маргарет, оказалось, что кактус полностью погружен в воду.
То, о чем Маргарет догадывалась интуитивно, сегодня можно считать доказанным. Selenicereus и в самом деле – индикатор хрупкости леса и лупа его сложности. Он связывает воедино не только лесные организмы, но и его фундаментальные стихии – воду, воздух, сезонность. Пища бабочек превращается в плод, плод – в плот, плот – в рыбу, а рыба – в растение, взбирающееся на деревья.
28. Кооператив под кроной. Бромелиевые
В числе прочих амазонских видов, открытых Маргарет Ми и названных в ее честь, было и растение из семейства бромелиевых[181]. Когда Маргарет в первый раз увидела Neoregelia margaretae, оно росло высоко-высоко в развилке ветвей, не цвело и кишело огромными злыми муравьями. Через несколько месяцев Маргарет снова побывала в тех местах, осмотрела то же растение и заметила, что его сердцевина окрашена темно-красным. «Эта сердцевина постепенно становилась все больше и ярче. Затем в один прекрасный день в середине этой красной розетки появилась колония мелких белых цветков, подкрашенных розовым, – они вздымались из воды, которая всегда накапливается в чашечке». Семейство бромелиевых, которое насчитывает более 3000 членов и ограничивается (кроме одного вида) тропиками Нового Света, славится умением накапливать воду. Все они эпифиты, то есть цепляются за деревья и другую растительность усиками, но корней в почве у них нет. Они собирают влагу из воздуха в виде конденсата на шипастых отростках и капельках дождя на листьях и в углублениях. Один распространенный вид – испанский мох Tillandsia usneoides – самое настоящее воздушное растение: он собирает капли воды из атмосферы мельчайшими чешуйками на поверхности. В областях с высокой влажностью бромелиевые растут даже на телеграфных проводах.
Neoregelia Маргарет Ми принадлежит к так называемым бромелиевым-цистернам. Спирали листьев улавливают капли воды и направляют их по желобкам вдоль центральной оси листьев в своего рода цистерну. У некоторых видов в эти цистерны помещается несколько литров воды. Это далеко не просто водохранилища. Они способны поддерживать целые миниатюрные экосистемы, обиталище водных растений и животных, даже разгульных плотоядных пузырчаток, которые питаются мелкими водяными насекомыми. Кроме того, цистерна усваивает весь попадающий туда мусор, а он при гниении выделяет питательные вещества, которые растение впитывает особыми ворсинками у основания вогнутых листьев. Бромелиевые склонны и к общению со внешним миром и создают коммуны эпифитов со множеством других видов тропических растений – орхидными, грибами, мхами, кактусами. Вместе они образуют скопления, вес которых иногда превосходит вес дерева-хозяина. Воздушные корни сплетаются в плотные маты, впитывающие воду и способные запасать небольшие количества перегноя. Отчасти он формируется из лесного мусора – коры, мертвых листьев, фрагментов муравейников – смытого с верхних этажей лесной кроны. Однако в основном это крошечные частички почвы, принесенные ветром и дождем, в том числе и доставленные по особому заказу – за пять тысяч миль через Атлантику из западноафриканских пустынь. Частично почва оседает на листьях бромелиевых, где живут колонии печеночников, мхов и л