Гарри говорил, что тётя считала его и его родителей «ненормальными». При мне пока таких разговоров не заводилось. Из рассказов Ино знаю, что ментальное вмешательство действует своеобразно, вытаскивая и усиливая уже имеющиеся чувства. Как если ты испытывал досаду, то тебя можно «распалить» до ненависти, а если не было никаких плохих чувств и эмоций к какому–то человеку или явлению, то, как ни старайся, вызвать негатив не получится.
Так что главенствуют спокойствие и холодный расчёт. С другой стороны, большинство чувств, которые показывают шиноби, наигранные. Если ты злишься в бою по–настоящему, то это грозит тебе серьёзными проблемами в виде потери контроля над ситуацией, а это бывает фатально. Впрочем, в моём случае, когда я был мелким и мог быть несдержанным, ко мне с удовольствием «подключался» Кьюби. «Одержимость Лисом» пьянит. Но потом отходняк такой, что и врагу не пожелаешь. Да и после встречи с «Тёмным Наруто» я многое пересмотрел в своей жизни. В общем, дзен — наше всё.
Психотропные, которыми я пользовался, тоже свойства подобные ментальному воздействию имеют. Может, даже и посильнее, но раскачать с чего–то, что уже имеется, действительно проще. Чтобы человек начал тебе безраздельно доверять, надо его для начала расположить к себе. Иногда у меня получалось и без стимуляторов. Джирайя говорил, что у меня есть харизма и талант «убалтывать народ», который достался мне от отца.
Так вот, возвращаясь к Петунье–сан, скорее всего она немного завидовала сестре, которая оказалась в магическом мире чудес и сладких пряников. А вот потом… Потом родителей Гарри убили, а его самого — «мальчика полукровку аристократа» — отдали в «крестьянскую» семью, которая о магии в лучшем случае только слышала краем уха. При том, что Гарри все заочно обожали и чуть ли не боготворили как Рикудо–сэннина.
Я рос во всеобщей, мягко говоря, нелюбви, в Академии меня не желали ничему учить. Но я чуть ли не с пелёнок знал, что я — шиноби, рос в деревне, полной шиноби, мечтал стать шиноби и делал всё возможное и невозможное, чтобы развить своё тело, научиться пользоваться чакрой. Подглядывал за чужими тренировками, повторял упражнения. Если бы учитель появился у меня раньше и не был таким депрессивным по*уистом, как Какаши–сенсей…
Но в любом случае, к двенадцати годам я знал несколько техник, умел драться, выработал систему поведения, при которой мне меньше доставалось от окружающих. А Гарри в одиннадцать лет стукнули пыльным мешком по его шрамированному лбу: «Ты, брат, волшебник и все дела, собирайся в школу Хого–как–то-там».
А пацан даже не знает, с какой стороны палочку волшебную держать–то. И стоит за всем этим Директор Хигэканэ[3], на лице которого благостная улыбка Сарутоби Хирузена. Когда Гарри рассказывал свою историю, меня поражало попустительство их начальства. Но стоило «копнуть глубже», оказавшись в шкуре восьмилетнего волшебника, которого бросили в семье магглов, как история завоня… заиграла новыми красками.
Я осторожно выяснил, что Дурслям за меня не дают никакого пособия или подъёмных, так что неудивительно, что я ношу обноски, в принципе, довольно приличные, у меня были хуже. Аппетит у меня не меньше, чем у того же Дадли или наоборот — я так много ем и всегда голоден из–за своей чакры–магии, а простой пацан типа тоже наворачивает, на Гарри, то есть меня, глядючи. А родители что, родной кровиночке будут давать меньше, чем сжирает заморенный на вид мальчишка? То–то «Дадлипусичек» такой «пусичек» щекастенький. Вернон на ужине вечно ворчит, что я их объедаю. Ну да, моя порция, как у дяди — здорового мужика, и после еды я ещё чуть ли не сковородки облизываю — есть хочу. Не сказать, что «сиротинка» питается воздухом, но на вид — так и кажется — одни зелёные глаза под очками.
Самому себя жалко, ага. Без слёз в зеркало смотреть не могу.
Но тут снова «жирное «но» — мы с Гарри ходили в банк, и у него есть свой счёт и прочее. А значит, деньги у его семьи имелись, и должен быть кто–то, кто обязан позаботиться о таком «золотом мальчике» — герое магического мира. Саске остался без родителей и клана лет в восемь, но у него был опекун, который заведовал счетами клана и выдавал ему деньги на содержание и расходы. Ему квартиру купили двухкомнатную подальше от квартала Учиха, чтобы не бередить душу, и питался он…
Ну, в общем, странно это тоже. Типа Героя держат в «чёрном теле», чтобы магический мир, в который тот после одиннадцати лет дерьма попадёт, показался волшебной сказкой, где он — самый что ни на есть главный герой, который убьёт Всемирное Зло. Дерьмо! Нас с Би–саном на войну, которая из–за нашего обладания была развязана, даже не пустили. А тут пацан с года сражается всерьёз со взрослым опытным волшебником, которого никто завалить не мог. Угу.
В общем, пора было узнать ответы на некоторые вопросы и предположения, и начать я решил с тёти Петуньи, как у самого доступного для меня на данный момент источника информации.
Часть 1. Глава 3. Вот такие пироги…
8 августа 1988 г.
Англия, Литтл — Уингинг, Тисовая улица, дом4
— Тётя Петунья, вам чем–то помочь? — осторожно предложил я задумчивой женщине. Она разложила на столе продукты, явно обдумывая, что приготовить. Складочка на её лбу разгладилась.
— Да, я хочу приготовить пирог с почками. Почисти картофель и нарежь его полукружиями. Я пока займусь потрохами.
Какое–то время мы молчали, делая свою работу. Она вынула почки из воды, промыла и начала резать кусочками. Наконец, я почувствовал, что Петунья–сан вошла в состояние некого умиротворения, которое случается с женщинами, когда те готовят.
— Тётя, — прервал я тишину, — скажите, вы не замечаете вокруг чего–то странного?
— Что именно тебе кажется странным, Гарри? — подняла она на меня настороженный взгляд.
Так–так, похоже если и есть какое–то ментальное воздействие, то оно связано со всем «странным», «волшебным» и «магическим».
— Наша семья, словно немножко заколдованная, — я постарался сделать наивный вид. — Тот же Дадли — такой хороший мальчик, мы в его комнате занимаемся, он меня хорошо читать научил. А вчера наговорил мне гадостей после ужина. Он сегодня чуть не плакал из–за этого. Сказал, что не знает, что на него нашло.
Петунья сжала губы, но что–то явно обдумывала.
— Но вы не волнуйтесь, я на Дадли не обиделся, он же не специально, — продолжил я осторожную обработку. — Я вообще понимаю, что нашей семье тяжело приходится. Дела у дяди не очень–то идут, ещё надо долги банку выплачивать за дом, да?
— Да, кредит, — удивлённо моргнула она.
В отличие от того же Гарри я знаю цену деньгам и то, как сложно бывает прожить, когда не хватает средств. Ничто ниоткуда не берётся. Всё надо купить, за всё заплатить. Дядя, когда я ему помогал в гараже, с удовольствием побуркивая, рассказал о своей фирме, грабительских налогах, расходах на дом. Тратах на автомобиль, на котором он ездил до Лондона, ценах на бензин, оплате школы для нас с Дадли. В общем, живём, не особо шикуя, но в хорошем, тихом районе. Лишний фунт тратят на своего ребёнка, и Вернон мечтает, чтобы «его сын ни в чём не нуждался, и у Дадли было то, чего не было у него». Вернон был старше тёти Петуньи и родился после какой–то местной войны. Рассказывал мне, что и голодал, и «всякое было». А ещё он из семьи простых рабочих и свой этот бизнес «сделал сам».
В принципе, Дурсли — довольно понятные люди. Достаточно порядочные, чтобы не выпнуть сироту в приют, но пытающиеся немножко сэкономить. С другой стороны, кормимся мы за одним столом и едим одну и ту же еду, разве что Дадли иногда перепадает сладостей. Но не сказать, что прямо «каждый день» и он только пирожными питается, как почему–то я запомнил из рассказа Гарри. Тут скорее — на контрасте, с родного ребёнка не требовали работы по дому и давали чуть больше свободы, это провоцирует детские обиды и кажется, что мир предвзят и несправедлив.
Я же прекрасно осведомлён, насколько жизнь может быть дерьмовой. Хлебнув одиночества и ненависти сполна, я даже наслаждаюсь житьём в этой семье. Наверное, если бы меня любили, облизывая с ног до головы, как иногда Дадли, мне было бы очень некомфортно. А так — лёгкий уровень неприязни и отчуждения вполне меня устраивает. И то, мне кажется, что за прошедшую неделю это изменилось. Может, потому что я сам стал предлагать помощь? Много ли работы в доме с тремя спальнями, гостевой и кухне с гостиной? Да и местная лужайка не особо большая, надо следить, чтобы не появлялись сорняки, а за клумбами Петунья ухаживает сама, я разве что поливаю. Да и Вернон–сан как–то поменьше стал бухтеть, что я только зря штаны просиживаю.
— Эх, а я так много кушаю, — вздохнул я. — Но я бы ел поменьше, но очень есть хочется всегда…
Тётя усмехнулась.
— Да… Лили тоже всегда была голодной и постоянно кусочничала… — она осеклась, я понял, что это Петунья о матери Гарри и своей сестре.
— Наверное, это что–то семейное, — осторожно, словно впервые ступая по воде, продолжил я, стараясь не нарушить хрупкость момента. — Вы же тоже очень худенькая и изящная. А ещё очень красивая, — старательно нагнетая краску в лицо, я спросил: — А ваша сестра была такая же красивая, как вы, тётя Петунья?
Она смутилась, отвела взгляд и быстро заморгала.
— Твоя мама была очень красивой, Гарри, — всхлипнула Петунья–сан. — Но… у меня не осталось ни одной её фотографии. Когда она… Когда Лили в последний раз была дома… Она забрала все свои фотографии, все вещи… И очень боялась. Словно бежала от чего–то или кого–то или не хотела, чтобы мы о ней помнили. В последний раз я её видела, когда была на третьем месяце беременности, — задумалась тётя. — Она заезжала… После похорон отца… Вашего с Дадли дедушки… он не пережил смерть мамы… бабушки. Да, именно тогда я видела её в последний раз. Мы поругались с ней, потому что она не была на похоронах. Прости, это тяжело вспоминать…