Божий знак, поведай правду,
дай ответ, Господний жребий,
где от нас укрылось солнце,
где луна запропастилась,
если их не видно больше
никогда на ясном небе.
Ты скажи мне правду, жребий,
угождать не надо мужу,
молви истинное слово,
предреки судьбы веленье!
Коль не скажет правды жребий,
жребий надо уничтожить,
выбросить в огонь, негодный,
знак неверный кинуть в пламя».
Жребий им поведал правду,
знак мужей им так ответил:
«Там укрылось ваше солнце,
там луна запропастилась —
в каменном утесе Похьи,
в сердцевине медной вары».
Вековечный Вяйнямёйнен
говорит слова такие:
«Если в Похьелу отправлюсь,
на тропинки Похьи выйду,
засверкает месяц в небе,
солнце снова засияет».
Он пустился в путь поспешно
в сумрачные земли Похьи.
День шагает, два шагает,
наконец уже на третий
видит Похьелы ворота,
видит каменные горы.
Зычным голосом взывает
с берега потока Похьи:
«Поскорей пришлите лодку —
через реку перебраться!»
Похьи сын тогда промолвил,
так сказал он, так ответил:
«Заняты сейчас все лодки,
сам плыви – греби руками,
правь ладонями своими,
сам сюда переправляйся».
Вековечный Вяйнямёйнен
так подумал, так размыслил:
«Тот мужчина не мужчина,
кто свернуть с дороги может».
В море щукой устремился,
в глубину сигом метнулся,
переплыл пролив мгновенно,
вмиг осилил расстоянье.
Шаг ступил, второй отмерил,
поднимается на берег.
Он вошел в жилище Похьи,
он шагнул спокойно в сени,
взялся за скобу дверную,
вот протиснулся в жилище,
вот ступил под кровлю дома.
Там мужчины пиво пили,
сладкой симой угощались,
при мечах мужчины были,
все герои при доспехах,
гибелью грозили Вяйно,
мужу Сувантолы – смертью.
У вошедшего спросили,
так они ему сказали:
«С чем пришел, мужчина жалкий,
с чем приплыл, герой несчастный?»
Вековечный Вяйнямёйнен
так промолвил, так ответил:
«Странное с луной творится,
чудеса творятся с солнцем.
Где от нас укрылось солнце,
где луна запропастилась?»
Говорят подростки Похьи,
Похьелы толпа горланит:
«Вот где скрылось ваше солнце,
скрылось солнце, канул месяц —
в недрах камня с пестрым боком,
в пазухе скалы железной.
Им не выбраться оттуда,
не уйти самим на волю».
Тут уж старый Вяйнямёйнен
посмотреть пошел на месяц,
солнце выпускать на волю,
из скалы с узорным боком,
из горы стальной породы,
изнутри железной вары.
Прошагал совсем немного,
чуточку пути отмерил,
островок зеленый видит,
там – прекрасную березу,
под березой – камень крепкий,
под скалой – утес могучий
с девятью дверьми на склоне,
с сотнею дверных запоров.
Тут уж старый Вяйнямёйнен,
вековечный заклинатель,
дверь хотел открыть руками,
отпереть засов словами —
дверь рукам не поддается,
заклинаниям – засовы.
Вековечный Вяйнямёйнен
говорит слова такие:
«Без оружья муж – как баба».
Вот пошел домой обратно,
опечаленный, понурый,
что луны еще не добыл,
не достал покуда солнца.
К кузнецу пошел он в кузню,
так сказал он, так промолвил:
«Ты мне выкуй, Илмаринен,
с зубьями тремя мотыгу,
дюжину надежных пешен,
связку целую отмычек,
чтоб луну из камня вынуть,
солнце выпустить на волю».
Тут кователь Илмаринен,
вечный мастер дел кузнечных,
наковал снарядов мужу:
дюжину надежных пешен,
связку целую отмычек,
много разных копий сделал,
не больших, но и не малых,
наковал и средних копий.
Ловхи, Похьелы хозяйка,
редкозубая старуха,
крылья создала заклятьем,
в небеса на крыльях взмыла,
пролетела подле дома,
в путь отправилась далекий,
через море темной Похьи,
к Илмаринена жилищу.
Приоткрыл кузнец окошко:
неужели дунул ветер?
Нет, совсем не ветер дунул —
серый ястреб опустился.
Тут кователь Илмаринен
так сказал, такое молвил:
«Что высматриваешь, птица,
что уселась под окошком?»
Птица так заговорила,
так промолвил серый ястреб:
«Ой, кователь Илмаринен,
вечный мастер дел кузнечных!
Ты кователь настоящий,
мастер очень даровитый».
Тут кователь Илмаринен
так сказал, такое молвил:
«Это вовсе и не диво,
что кователь я искусный:
выковал когда-то небо,
крышку воздуха отстукал».
Птица так заговорила,
так промолвил серый ястреб:
«Что куешь, скажи, кователь,
что ты мастеришь, искусный?»
Тут кователь Илмаринен
говорит слова такие:
«Я кую ошейник прочный
для самой хозяйки Похьи.
Прикуют ее цепями
к боку крепкого утеса».
Ловхи, Похьелы хозяйка,
редкозубая старуха,
поняла: приходит гибель,
смерть несчастной угрожает.
Тотчас поднялась на крыльях,
в Похьелу свою умчалась.
Вынесла из камня месяц,
солнце в небеса вернула.
Вековечный Вяйнямёйнен
говорить тут сам принялся,
произнес он речь такую:
«Здравствуй, месяц, здравствуй, светлый,
свой прекрасный лик открывший,
здравствуй, солнце золотое,
восходящее светило!
Ты из камня вышел, месяц,
из утеса встало, солнце,
золотой кукушкой звонкой,
серебристою голубкой
на свое былое место,
на привычную тропинку.
По утрам вставай, светило,
каждый день всходи отныне,
здравие дари народу,
умножай богатства наши,
в руки приноси добычу,
на удилище – удачу!
В здравии по небу странствуй,
продолжай свой путь в довольстве,
завершай свой круг красиво,
вечера венчай весельем!»
12Заключительная руна про девушку Марьятту, у которой рождается сын от Брусники Его приходит окрестить старец Вироканнас, но сначала поручает Вяйнямёйнену испытать младенца • Вяйнямёйнен, побоявшись быть превзойденным, предлагает убить младенца, но тот упрекает старца в несправедливости • Пристыженный, Вяйнямёйнен навеки покидает страну, уступая место «Новому королю Карелии», оставляя в наследство народу лишь кантеле и свои песни
АРЬЯТТА, МЕНЬШАЯ ДОЧКА
долго дома подрастала,
у отца в хоромах знатных,
в славном доме материнском.
Пять цепочек износила,
шесть колец вконец истерла
связкою ключей отцовских,
на бедре ее сверкавших.
Полпорога перетерла
краем звонкого подола,
притолоки половину —
шелковым платочком гладким,
косяки вконец истерла
сборчатыми рукавами,
половину половицы
истоптала каблуками.
Марьятта, гордячка-дева,
эта малая девица,
долго берегла невинность,
целомудрие хранила,
рыбой красною кормилась,
мягкою корой сосновой.
Вот пошла она в пастушки,
погнала овечье стадо.
По холмам бежали овцы,
по вершинам гор – ягнята,
шла девица по опушкам,
по ольховникам ступала
под серебряные звоны,
кукованье золотое.
Позвала с холма брусничка,
ягодка – с песчаной горки:
«Ты возьми меня, юница,
дева с брошкой оловянной,
с медным поясом девица,
иначе сожрет улитка,
черный червь меня изгложет».
Марьятта, меньшая дочка,
путь прошла совсем не длинный,
чтобы ягодку увидеть,
чтобы подобрать брусничку,
взять красивыми руками,
кончиками пальцев нежных.
Ягодку нашла на горке,
краснобокую брусничку,
необычную по виду,
расположенную странно:
брать с земли – высоковато,
сверху брать – уж очень низко.
Подняла с поляны палку,
сбила на землю брусничку.
Забралась брусничка быстро
на красивые ботинки,
прыгнула с ботинок девы
на невинные колени,
с чистых девичьих коленей —
на прекрасные подолы.
Поднялась потом на пояс,
с пояса на грудь взбежала,
взобралась на подбородок,
закатилась в рот девице,
на язык перебежала,
с языка попала в горло,
из него в живот спустилась.
Марьятта, меньшая дочка,
понесла, затяжелела,
забеременела вскоре,
раздобрела, располнела.
Стала жить без опоясок,
кушака носить не стала.
Собрала одежды в узел,
подхватила край подола,
веничек взяла охранный,
лист спасительный, любовный.
Осмотрительно ступает,
с болью сильною шагает
в ту сосновую обитель,
в ту конюшню Тапиолы.
Наконец, придя в конюшню,
молвила слова такие: