так сказал красивый Кавко:
«У тебя клинок длиннее,
ты ударить должен первым!»
Вот тогда хозяин Похьи
расходился, размахался,
угодил мечом по балке,
по причелине ударил:
пополам распалась балка,
вся причелина сломалась.
Молвил Ахти Сарелайнен:
«Чем же балки виноваты?
Дай-ка я теперь ударю,
мой черед теперь подходит».
Только раз всего ударил,
голова скатилась наземь.
Срезал, словно листья с репы,
словно колосок со стебля.
Тут уж Ахти Сарелайнен,
тот беспечный Лемминкяйнен,
спрятаться решил скорее,
убежать задумал тотчас
из суровой темной Похьи,
мрачного жилища Сары.
Быстрым шагом поспешает,
пробирается проворно
к Туонеле, реке священной,
к нижнему теченью Маны.
Там пастух в шапчонке мокрой,
Похьелы старик незрячий,
притаился возле Туони,
вертит головою, смотрит,
Кавкомьели поджидает.
Вот однажды днем прекрасным
Лемминкяйнена увидел,
из воды гадюку вынул,
ядовитую тростинку,
прострелил тростинкой сердце,
Лемминкяйненову печень,
через левую подмышку,
правое плечо героя.
Сын кровавый темной Туони
тут мечом ударил мужа,
разрубил на части тело,
лишь одним ударом сильным
разрубил на пять кусочков,
распластал на целых восемь,
выбросил в пучину Туони,
в глуби Маналы широкой.
Мать родная Кавкомьели
думу думает, гадает:
«Где же сын мой, Лемминкяйнен,
Кавко мой куда девался?»
Кюлликки, супруга Кавко,
мечется, снует по дому,
смотрит вечером на щетку,
поутру глядит на гребень.
Вот в один из дней прекрасных,
спозаранок как-то утром,
кровь из щетки показалась,
потекла руда из гребня.
Мать родная Кавкомьели
разревелась, разрыдалась,
тут же в путь пустилась длинный,
побежала, поспешила.
По болотам волком мчится,
по глухим лесам – медведем,
выдрою плывет по водам,
муравьем бежит по суше,
семенит ежом по мысу,
быстрым зайцем по прибрежью.
Долго ищет мать сыночка,
долго ищет – не находит.
Встретилось в дороге солнце,
солнцу низко поклонилась:
«Солнышко, творенье Бога,
не видало ли сыночка?»
Знало солнышко немного,
у него догадки были:
«Изведен твой сын несчастный,
изведен, погублен, жалкий,
в Туонелу-реку он брошен,
в Маналы поток извечный».
Мать родная Кавкомьели
к кузнецу приходит в кузню:
«Ой, кузнец мой, Илмаринен,
грабли смастери из меди,
зубья сделай из железа,
каждый зуб – по сто саженей,
черенок – в пять раз длиннее!»
Тут кователь Илмаринен,
славный мастер вековечный,
грабли выковал из меди,
зубья сделал из железа.
Вот родительница Кавко
получила эти грабли,
принеслась на берег Туони,
начала искать сыночка
в волнах пенного порога,
в быстротечной водоверти,
вдоль реки ведет граблями,
поперек затем проводит,
в третий раз – наискосочек.
Только лишь с попытки третьей
сноп какой-то зацепили
эти грабли из железа.
Только был не сноп на зубьях —
был беспечный Лемминкяйнен.
Малости недоставало,
головы лишь половины,
лишь руки и мышц различных,
не хватало и дыханья.
Снова в поиски пустилась,
грабли медные схватила,
провела опять вдоль Туони,
вдоль и поперек теченья,
тянет руку, тянет череп,
полребра – из водоверти,
много мускулов различных.
Собрала из них сыночка,
Лемминкяйнена сложила.
Плоть соединила с плотью,
с костью кость состыковала,
часть одну – с другою частью,
жилку – с жилкою другою.
Вновь героя сотворила,
облик прежний возвратила,
прежнюю вернула внешность,
жилы все заговорила —
речь живую не вернула,
слов в уста не возвратила.
Так тогда она сказала:
«Пчелка, маленькая птичка,
всех лесных цветов царица,
ты лети на поиск меда
в кущи Метсолы прекрасной,
в чащи Тапиолы щедрой».
Пчелка, быстренькая пташка,
крыльями легко взмахнула,
скоро Метсолы достигла,
там цветочков поклевала,
мед на языке сварила —
не подействовали мази,
не вернули речи сыну.
Пчелка, быстрый человечек,
снова быстро улетела,
крылышками замахала,
по кольцу луны промчалась,
пронеслась по кругу солнца,
по Медведицы ключицам,
по лопаткам Семизвездья,
прилетела в погреб Бога,
в кладовые Властелина,
где как раз творили мази,
зелья разные варили.
Лишь мгновенье пролетело,
как пчела, жужжа, вернулась,
сто рожков неся в охапке,
тысячу других горшочков.
Там был мед, а здесь водица —
чудодейственные мази.
Окропляет мать сыночка,
изувеченного лечит,
мажет сверху, мажет снизу,
посередке раз проводит.
Пробудился муж почивший,
вновь обрел искусство речи.
«Долго же я спал, несчастный,
долго же дремал, ничтожный!»
«Ты поспал бы здесь и больше,
много дольше провалялся б,
не случись прийти родимой,
матери, тебя носившей».
Тут беспечный Лемминкяйнен
в путь к себе домой пустился
с милой матерью родимой,
со своей пестуньей старой.
Я теперь покину Кавко,
Ахти своего оставлю,
возвращусь к нему не скоро.
Поведу сказанье дальше,
новою пойду дорогой.
7Вражда братьев Калерво и Унтамо приводит к истреблению рода Калерво Оставшийся в живых Куллерво начинает мстить, но попадает в рабство в семью Илмаринена • Жена кузнеца была жестока с мальчиком, и его месть стала причиной ее гибели • Куллерво становится жертвой многих трагических событий и, не выдержав горя, погибает от собственного меча
АТЬ ЦЫПЛЯТ ВЗРАСТИЛА СТАЮ,
лебедей косяк вскормила,
подняла цыплят на прясло,
лебедей свела на реку.
Налетел орел – рассеял,
курохват напал – рассыпал,
разогнал птенцов, крылатый,
в Карьялу унес цыпленка,
в землю русскую – другого,
третьего оставил дома.
Из того, что жил в России,
вырос человек торговый,
что был в Карьялу заброшен,
вырос Калерво известный,
что на родине остался,
вырос Унтамо коварный.
Унтамо забросил сети
в воды Калервы однажды.
Калерво проверил сети —
рыбу в свой упрятал короб.
Унтамойнен, муж проворный,
двинул пальцы грозным войском,
на войну ладони поднял
из-за окушков паршивых.
Вот дерутся, вот бранятся,
победить никто не может:
чем сильней один ударит,
тем больней другой ответит.
Все однажды повторилось
через два-три дня, наверно:
Калерво овес посеял
позади жилища Унто.
Унтамойнен обратился
к брату Калерво с угрозой:
погубить весь род грозился,
извести родню большую.
Унтамо пришли герои,
при мечах мужи явились,
войско Калервы разбили,
истребили род великий.
Лишь одна осталась дева,
что была тогда на сносях.
Унтамойнена вояки
увезли к себе бедняжку.
У девицы сын родился.
Имя дать ему какое?
«Куллервойнен!» – мать сказала.
Унтамо съязвил: «Воитель!»
В люльке Куллерво качался,
день качался, два качался,
разорвал свивальник крепкий,
разломал на части зыбку.
Вот уже на третий месяц
мальчик до колена ростом
так толкует, размышляет:
«Мне бы только стать повыше,
мне бы только стать покрепче,
отомстил бы все обиды,
матери-отца страданья!»
Унтамо, услышав это,
вымолвил слова такие:
«Вот она, погибель рода,
новый Калерво родился!
Подевать куда мальчишку?»
Затолкнули в полубочку,
сунули его в кадушку,
отнесли бочонок в воду,
на волну пустили кадку.
Посмотреть пришли, проведать,
как минуло две, три ночи, —
нет, не утонул мальчишка,
не погиб парнишка в бочке.
Вылез мальчик из кадушки,
на волне верхом уселся,
держит удочку из меди,
ловит парень рыбу в море,
воду в море измеряет.
Унтамойнен размышляет:
«Подевать куда мальчишку?»
Повелел наемным слугам
нарубить берез огромных,
чтобы сжечь в костре ребенка,
чтобы с Куллерво покончить.
Мальчика в огонь швырнули,
прямо в середину пекла.
Посмотреть костер явились:
мальчик – в пепле по колено,
до локтей – в горящих углях,
с кочергой в костре играет,
пламя в пекле раздувает.
Унтамо все больше злится: