К челноку понес добычу.
Линда, бедная вдовица,
С похитителем боролась,
Кулаками била вора,
То в него вонзала зубы,
То рвала его ногтями, —
Все напрасно: гасла сила,
Тело Линды ослабело
Перед силой воровскою,
Пред словами колдовскими,
Убивающими силу,
Расслабляющими тело. —
Так сковал он силу вдовью.
Финский знахарь ветра, Туслар,
Колдовать умел словами,
Знал он речи ведовские,
Знал он сотню слов могучих,
Знал он сотню слов премудрых,
Третью сотню слов сильнейших —
Для наращиванья силы,
Для телесного прибытка,
Чтобы втрое стать сильнее.
Знал он тысячу заклятий,
Знал слова для расслабленья,
Чтобы силы притомились,
Чтобы ловкость притупилась,
Чтоб к борьбе иссякла воля,
Чары тело оковали.
Линды горькие призывы,
Причитанья, крики сердца,
Улетали с быстрым ветром,
Падали в морские волны,
Гасли в зарослях прибрежных,
Опускались в тень лесную,
Замирали в дальних скалах, —
Но родных ушей сыновних
Эти вопли не коснулись.
Линды голос одинокий
Понапрасну звал на помощь.
Злых зверей молила Линда,
Добрых смертных призывала,
Слала вопли к чужеродным,
Умоляла светлых духов,
Призрак мужа заклинала,
Всех богов звала на помощь,
Уку старому молилась,
Тени прадеда священной.
Финский знахарь ветра, Туслар,
Хитрый силой колдовскою,
Уши залепил смолою,
Чтоб отчаянные вопли,
Вдовьи жалобные стоны
Воли злой не погасили.
Но всезрящими богами,
Оградительной их силой
Не была забыта Линда.
Боги слышали молитвы,
Вдовьи жалобные стоны,
Одинокие призывы.
Повелел великий Таара,
Чтоб от туч явилась помощь,
От ветров пришла защита.
Финский знахарь ветра, Туслар,
Волочил свою добычу
На крутые взгорья Иру[66].
С той горы хотел сбежать он
Прямо к морю голубому,
Где челнок был наготове.
Просверкнул могучий Эйке,
Вору путь пересекая.
Полыхнул из тучи Пиккер.
Дед в гремящей колеснице
Проскакал мостом железным,
Бросил молнию на землю.
Финский знахарь ветра, Туслар,
Канул в обморок глубокий,
Пал в объятья мнимой смерти.
Был он молнией пронизан,
Оглушен ударом грома, —
И упал колдун, как мертвый,
На траву крутого склона.
Изначальной силой неба,
Огневой его защитой
Вырвана была вдовица
Из объятий ястребиных.
И в единое мгновенье
Линда — бедная вдовица,
Стала каменной скалою,
Глыбою на склоне Иру.
Развязались узелочки
Долгих жизненных печалей,
Из ольховника тревоги,
Из еловой чащи горя
Вышла Линда, не доставшись
Туслару на поруганье.
Финский знахарь ветра, Туслар,
Вскоре к жизни возвратился
Из глубокого забвенья,
Из объятий мнимой смерти.
Протирал глаза он долго
И в смятенье пялил веки,
Во все стороны глядел он,
Думал: где укрылась Линда,
Курочка куда исчезла?
Не нашел он вдовья следа,
Дочь тетерки потерял он.
Превращенную волшебно
В камень Калева вдовицу
Может каждый, кто захочет,
Оком собственным увидеть:
На горе, на склоне Иру,
Близ тропинки, близ дороги,
Восседает дочь тетерки.
Мимо Линды ездят в город.
Только нынешние люди
Имя Линды позабыли.
Ту скалу теперь в народе
Величают «тещей Иру»[67].
Кто впервые едет в город,
Должен чтить обряд старинный —
Поклониться «теще Иру».
Должен праздничную шляпу
На нее надеть с поклоном.
Пусть в том каменном осколке
Не найдется жизни зримой
И приметного движенья, —
Все ж от тех, кто нас постарше,
Побогаче разуменьем,
К нам дошли живые слухи,
Сокровенные сказанья:
Будто в пазухе кремневой
Мощь глубокая таится,
Чудодейственная сила.
Если каменную «тещу»
Ночью кто столкнет с пригорка,
Поутру на том же месте,
Линду он найдет стоящей
Там, где некогда стояла.
Потому и ты, сыночек,
Будь приветлив с «тещей Иру».
Как завидишь дочь тетерки,
На нее надень ты шляпу,
Обними ее за шею:
Перед ней не провинишься,
И прохожий не осудит.
Три охотника могучих
Шли да шли тропой забавы,
По веселым тем дорожкам, —
То бегом широким логом,
То ползком через кустарник,
То вприпрыжку по болотам.
Видят вдруг — четыре леса
Стройно встали перед ними.
Первый — ельник златохвойный,
А второй — дубняк столетний,
Третий — ласковый березник,
А четвертый был ольховник.
Что за лес золотохвойный?
То был княжий заповедник.
Что за лес дубняк столетний?
Был он вещим лесом Таары.
Ну, а ласковый березник?
То был лес носящих бусы.
Что за лес ольхи плакучей?
То был лес детей печали,
Лес — прибежище скорбящих.
Старший Калевов сыночек
Выбрал ельник златохвойный.
Сел, как в княжеских палатах,
Под крылом высокой ели.
Там пустил он песню в небо.
Так взвилась она могуче,
Что листвой покрылись ветки,
Окунулись в блеск зеленый
Так, что иглы грубой хвои
Мягким шелком обернулись.
Пел он так, что шишки елок
Заалели под зарею,
Дуб оделся желудями,
И сережками береза,
И ветла блестящим пухом.
Расцвели кругом деревья,
В солнечных лучах красуясь,
Под луной благоухая.
Пел он так, что лес качался,
Звоном полнились просторы,
Стлался отзвук по долинам, —
Княжьи дочки в дальней Кунгле[68]
Песню слушали, грустили.
Средний Калевов сыночек
Выбрал девичий березник,
Сел под пологом плакучим.
Там пустил он песню в небо.
Так взвилась она высоко,
Так могуче раскатилась,
Что цветы зажглись повсюду,
Почки брызнули огнями,
Появился хлеб на нивах,
Яблоки — на ветках яблонь,
На орешниках — орехи,
Вишенье — в садах вишневых,
Земляника — на лужайках,
Голубика — на болоте,
На краю болот — брусника,
На торфянике — морошка,
Гроздья ягод — на рябине.
Пел он так, что лес качался,
Звоном полнились просторы,
Гнулся и трещал кустарник,
Стлался отзвук по долинам, —
Златокудрые русалки
Песню слушали, вздыхая.
Младший Калевов сыночек,
Выбрал Таары лес дубовый,
Сел он в дедовских палатах,
Под ветвистым вещим дубом.
Так пустил он песню в небо,
Так взвилась она высоко,
Так широко раскатилась,
Раскружилась так могуче,
Что на зов слетелись птицы.
Курочки — в седой ольховник,
Петушки — в зеленый ельник,
Птицы умные — в березник,
Вещие — в дубняк столетний.
Песней он своей заставил
Куковать в ветвях кукушек,
Горлиц — ворковать под кровлей.
Он дроздов скликал в кустарник,
Трясогузок — в буреломы,
Жаворонков — на просторы,
Ласточек — поближе к солнцу,
Лебедей — к речным затонам,
Уток — к камышам прибрежным,
К заводям — гусей крикливых.
Соловья он песней вызвал
Ликовать в ночи и плакать,
Чаровать в часы заката,
Убаюкивать на зорях.
Пел он так, что ширь морская
Закипела, взволновалась,
Скалы грянули отгулом.
Бушевала чаща леса,
Небосвод высокий слушал,
Кручи горные качались,
Тучи с треском разрывались.
Дочь единственная Халдьи[69],
Легкие лесные девы,
Златокудрые русалки,
Песню слушали, вздыхая:
«Если б с нами был поющий!
Если б рос он вместе с нами!»
Солнце за лес западало,
Ветерок едва струился,
Пряжу вечера колыша, —
Видно, гаснет день веселый
И конец настал забавам.
Видно, срок пришел и братьям
Возвращаться в дом отцовский.
Младший брат Калевипоэг
Нес охотничью добычу,
Но спина его не гнулась,
Не натруживались плечи.
Три охотника спешили
Через дол широкий к дому,
Быстрым шагом приближались.
Зорко вдаль глядели братья,
Чтобы дым жилья приметить.
Только — нет, не видно дыма,
Над котлом с едой не вьется
Тонкой струйкой пар душистый.
Три охотника спешили
По песчаному раздолью,
Все быстрей шагали к дому.
Пристально смотрели братья:
Где же дым жилья родного,
Очага дымок священный?
Только — нет, не видно дыма,
Над котлом с едой не вьется
Тонкой струйкой пар душистый.
Быстро дошагав до дома,
Братья кинулись в ворота,
Миновали двор широкий,
Дверь проворно распахнули,
На порог родной ступили…
Увидав очаг потухший
И раскрошенные угли,
Братья поняли: в жилище
Нет их матери любимой,
Что огонь их сторожила,
Очагом повелевала.
Младший брат тогда промолвил:
— В сторону уходит речка,
В темный лес бегут дороги.
Вижу, дело тут нечисто: