Но и не был меньше малых, —
Лег он камнем путеводным.
Из того седого камня
Вышло б жерновов две пары,
А в глубокий след от пальцев
Малорослый пастушонок
С головой бы мог укрыться.
Выйдя на берег озерный,
Думать стал Калевипоэг:
«Наломать бы мне деревьев,
Наносить камней тяжелых,
Крепкие быки поставить,
Славный мост бы я построил
Через озеро Чудское».
Как задумал, так и сделал:
Начал мост мостить проворно;
Клал он вниз большие бревна,
Поперечными скреплял их,
Камни сыпал в середину,
Возводил быки — в защиту
От напора волн могучих.
Вот уж мост — шагов на сотню,
Вот — на тысячу проложен,
Вот — верст на пять протянулся,
Дальше тянется ко Пскову.
Вдруг хлестнул свирепый ветер.
И от тяжкой пляски бури
Пейпси-озеро взбурлило,
Волны пенные взревели.
Мост не выдержал напора:
Недостроенный — не мог он
Удержаться против бури,
Затрещал и рухнул в волны,
Лишь обломки забелели:
Те, крутясь, поплыли к югу,
К северу неслись иные.
Богатырь Калевипоэг
Тут задумался глубоко:
«Для чего в пустых забавах
Я напрасно время трачу,
Этот мост сооружая?
Не верней ли та дорога,
Что идет через глубины,
Напрямик идет сквозь волны —
К берегам, откуда прежде
Гору теса притащил я?»
В путь далекий собираясь,
Наловить он вздумал раков.
Выгреб пригоршню он раков,
Доверху набил котомку.
На берег котомку бросил:
Унести ее — была бы
Мужикам троим работа,
Четырем здоровым бабам,
Пятерым под силу ноша.
Калев-сын раздул гнилушку,
Запалил костер из щепок,
Раков высыпал из сумки
На пылающие угли, —
Всех испек и съел их разом.
Так нутра жестокий голод
Утолив наполовину,
Вновь он двинулся в дорогу,
Зашагал тропой знакомой —
Мимо озера ко Пскову.
А пока путем знакомым
Он шагает, не встречая
Ни помех, ни искушений, —
Мы пойдем в луга иные,
Выслушать иные вести…
В дни, как славу куковал я,
Серебром вызванивая,
Повернул к прибрежьям Пейпси, —
Много там мне повстречалось
Золотых воспоминаний,
Дюжина отметин ярких
В памяти моей осталась…
Возле озера Чудского
В неком доме пребогатом
Под хозяйским строгим оком
Жил сиротка одинокий,
Рос малютка-пастушонок.
Пас малыш овец хозяйских,
Охранял ягнят от волка,
Сторожил коровье стадо.
Раб с пеленок, сиротина,
Далеко гонял он стадо:
Гнал коров в густой ольховник,
Выгонял телят в березник,
А овец — на луговину.
Хорошо берег он стадо,
Хоть суровая хозяйка
Не дала ему под осень
За труды его, за муки
Даже новой одежонки.
Раб с пеленок, сиротина,
Куковал он, как кукушка,
Ольхам пел свои печали,
Скорбь свою — березам белым,
Горе вечное — осинам:
«О, я сын раба несчастный,
Ягодка заброшенная!
Без отца я — беззащитный,
Без родимой — несогретый,
Брат по выгону не ходит,
Вечером сестра не встретит,
Золотая — не приветит.
Нет родни — меня утешить,
Сиротину успокоить!
Мать моя ушла в могилу,
Спит отец мой под курганом,
Брат убит на поле брани,
Унесла чума сестренку.
Дядя мой зачах от горя,
А другой — от злой недоли.
Я ж остался одиноким,
Беззащитным сиротою,
В рабство отданный — на муки…»
На камнях, на пнях, на кочках,
На муравушке зеленой,
Где стада прилягут в полдень,
Детской жалобою горькой
Грустно песенка звучала,
Чтобы скорби отлетели,
Чтобы горе полегчало:
«Ой и злой он — мой хозяин!
Ой и строгая хозяйка!
Дочь хозяйки — хуже ведьмы,
Сын хозяйский — хуже черта!
Лучше жить, чем мне, — дворняжке.
Легче жить, чем мне, — овчарке,
Лучше жизнь у псов — привольней,
Чем у бедного подпаска,
Беззащитного сиротки!
Мне они ни в дождь, ни в холод
Не дают одежды теплой.
Молока не даст отведать,
Кормит впроголодь хозяйка,
Чем же голод утолю я?
Чем же горе я утешу?..»
На камнях, на пнях, на кочках.
На муравушке зеленой,
Где, усталый, отдыхал он,
Куковал наш пастушонок,
Пел он сетованья песню:
«Без отца дитя осталось,
И без матушки любезной,
Без родителей сиротка!
От людей одно я слышу.
— Бей его, ведь без отца он!
Бей его любой, не бойся!
Ни родства у сиротины,
Ни защиты, ни опоры!»
Но сказал творец вселенной,
Молвил Дедушка всевышний:
— Люди, сироту не бейте,
Беззащитного не троньте!
Бедный плачет без побоев,
И без боли он рыдает,
Без мытья — на веках влага,
Без битья — пылают щеки.
Все метели настигают,
Все напасти нападают,
Все дожди бедняжку хлещут.
Нет у сироты покрова,
Нет у нежного защиты!
На камнях, на пнях, на кочках.
На муравушке зеленой,
Где усталый отдыхал он,
Куковал мой пастушонок,
Горько сетовал он в песне:
«Ох, я сын раба несчастный!
Ох, я жалкий сиротина!
У меня — печали ложе,
Перед печкой — место скорби,
В закутке — подстилка плача!
В двери вынесли родную —
Радость в окна улетела.
По тропе несли родную —
Радость шла за нею следом,
Речи добрые умолкли.
Рыли матери могилу —
В яме радости исчезли.
Опустили мать в могилу —
С ней и ласку схоронили!..»
На камнях, на пнях, на кочках,
На муравушке зеленой,
Где, усталый, отдыхал он,
Куковал мой пастушонок,
Пел он сетованья песню:
«Хлеб сиротский, хлеб мякинный,
Хлеб с размятою соломой,
Черные сухие корки
В торбе у раба-подпаска.
Должен ими я кормиться,
Хилый — корки грызть я должен,
На зубах хрустит солома,
В горле у меня мякина,
А под языком — пелева…»
На камнях, на пнях, на кочках,
На муравушке зеленой
Раздавался плач сиротки,
Песенка раба-малютки.
Дева нежная лесная,
Дочь единственная Хальдьи,
Услыхала плач сиротки,
Воздыханья пастушонка,
И на помощь поспешила
Одинокому ребенку.
Поздним вечером росистым
Дева пела в листьях дуба,
В темной чаще говорила:
«Ты не плачь, мой мальчик малый!
Сирота, не убивайся!
Как пойдешь ты завтра утром,
Раным-рано, до рассвета,
Выгонять скотину в поле, —
На пути найдешь ты счастье,
На лесной тропинке радость.
Сунь за пазуху находку,
Утаи от всех подмышкой;
В той находке будет польза,
Расцветет попозже счастье!»
Как назавтра пастушонок
Раным-рано, до рассвета,
Выгонял скотину в поле, —
Что нашел он на тропинке?
Пестрое яйцо нашел он
Жаворонка полевого
Под листочком росниковым.
Песенку с верхушки дуба
Вспомнил бедный пастушонок,
Пестрое яйцо он поднял,
Нежно в шерсть его закутал,
Завернул его в тряпицу
И за пазуху упрятал,
Чтоб птенец высиживался,
Чтоб в тепле выращивался.
Что же из яйца явилось?
Из яйца четвероногий
Вырос маленький мышонок.
Пастушок закутал мышку
В теплое руно овечье
И в тряпицу с бахромою
И за пазухою спрятал,
Чтобы рос в тепле мышонок.
Что же вышло из мышонка?
Что там выросло в тряпице?
Из мышонка стал котенок,
Мальчик котика закутал
В теплое руно овечье
И в тряпицу с бахромою
И за пазуху засунул,
Чтобы рос в тепле котенок.
Что же из кота явилось?
Что за диво приключилось?
Вышла из кота собачка,
Вывелся щенок красивый.
Пастушок щенка укутал
В тряпку с мягкой бахромою
И за пазухою спрятал,
Чтоб в тепле росла собачка.
Что же из щенка явилось?
Что за диво приключилось?
Вырос из щенка ягненок,
Стал красивою овечкой
С белоснежной тонкой шерстью.
И не слышно плача в поле —
Нет в ольховнике стенаний,
Сетований в белой роще.
Ведь теперь сиротка весел,
Счастлив стал раба сыночек,
Хоть и семь угроз над бедным,
Восемь зол над ним нависло.
Злобы их он не боится:
Грусть овечка успокоит,
В горе белая утешит.
Сын раба — пастух-сиротка —
Пуще глаза охранял он
Белую свою овечку,
Прятал под полой кафтана,
Если дождик застигал их
Или холод предрассветный.
ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Возвращение с досками. В подземном царстве. Девушки в аду.
Прежде был я запевалой
У околиц деревенских,
Ладно складывал я сказы,
Подбирал слова искусно
Для раскатистых напевов.
Первым песенником был я,
Пел один — забавы ради,
Пел вдвоем с певцом захожим,
Тучи весело гремели,
Ветры, слушая, стихали
Нынче я — уже не прежний:
Голос груб для нежных песен,
Голос слаб для песен грозных,
Пальцы с каннеле в разладе.