Отдохнув в лесу от зноя,
Доски на спину взвалил он
И шагать пустился снова.
Он ступил с дороги влево,
К Эндла-озеру свернул он.
Так шагал он вдоль болота,
Шел, куда глаза глядели.
Закраснелось солнце в небе,
Всюду тени протянулись,
Полог вечера сплетая,
И заря крылом прохлады
Опахнула тесоносца.
Вдруг — за холмиком далеким
Увидал он струйку дыма:
Словно угольная яма
Там курилась черной тучей,
Небо затемнить хотела.
Подойдя, увидел витязь
Возле холмика пещеру:
Жар огня сверкал у входа,
Над пещерой дым клубился.
К четырем цепям прикован,
Там висел котел огромный,
И на корточках сидели
Вкруг него, в багровом свете,
Трое дюжих чернолицых.
За огнем смотрели парни,
Пену с варева снимали.
Славный отпрыск богатырский,
Притомившися в дороге,
Подошел к огню поближе.
Так он думал, усмехаясь:
«Вот и счастье привалило!
Будет мне ночлег, и отдых,
И горячая похлебка, —
Не едал ее давненько!»
Чернолицые смеются,
На пришельца кажут пальцем, —
Что за кладь, что за одежа!
Сразу видно — чужеземец,
Да еще из простоватых!
Калевитян сын отважный
Доски сваливает наземь,
Он на шаг подходит ближе,
Говорит слова такие:
— Что вы стряпаете, братцы?
Что в котле у вас дымится?
Иль у вас сегодня праздник,
Сто пиров хотите справить? —
Парни головой кивнули,
Молвили ему с усмешкой:
— Пищу бедную мы варим,
Для отца готовим ужин,
Для Рогатого[128] — похлебку,
Варево — его старухе,
Кашу — взбалмошным сестрицам,
Родичам — еду веселья!
Если праздник мы справляем,
Если пир мы затеваем,
Колем мы быка большого,
Племенного убиваем:
Сотня вяжет, сотня держит,
Помогают им пять сотен,
Тысяча колоть приходит.
Нынче варим, что попало,
Пищу бедную готовим:
Лишь оленя половину,
Да кабанью боковину,
Требуху еще медвежью.
Суп приправлен волчьим салом,
А на дне яйцо орлицы!
Как заправится Рогатый,
Нахлебается старуха,
Днище выскребет собака,
Кошка вылижет все чашки, —
Так рабам пойдут омывки,
Льноголовым — хлеб особый:
Дочки кормятся блинами,
Что старуха замесила,
Испекла на адской печке:
Будут булки нашим сестрам
Из мякины, хлеб — девицам! —
Калев-сын в ответ промолвил:
— Эй вы, чертовы стряпухи,
Повара помойной кухни!
Небывальщину такую
И во сне никто не видел.
Ну и мерзкая похлебка!
Чертов друг, коварный Туслар,
Сам такую не сварил бы! —
Тут один из чернолицых
Слово хитрое промолвил:
— Наш котел волшебный варит
Заколдованную пищу,
Он для трапез четверговых[129]
Варит хлебово, что силу
Хитрым тусларам дарует,
Колдунам еду готовит:
Ту, что остужает злобу,
Ту, что ревность усыпляет,
Что отводит глаз недобрый.
Варит он для тех, кто молод,
Сладкий яд любовных зелий,
Для сердец влюбленных пламя! —
Калевитян сын промолвил:
— Если ваш котел волшебный
Разом десять варит снедей,
Значит, нечего и ждать мне,
Чтоб поспел ваш чертов ужин!
Укажите только, братцы,
Где хозяин ваш ютится,
Где Рогатый обитает,
Где живет его старуха,
Где дочурки затаились?
Ведь порой в стручке мохнатом
Зерна сладкие гнездятся,
И щербатая скорлупка
Прячет гладенький орешек. —
Повара переглянулись,
Так ответили со смехом:
— Коль войдешь ты в дом господский,
Вступишь в горницы хозяев,
Ты смотри получше, братец,
Ты глаза раскрой пошире,
Примечай дорогу, братец,
Чтоб с пути тебе не сбиться:
Влезть нетрудно в мышеловку,
Потрудней уйти оттуда! —
Богатырь в ответ промолвил.
— Мужа стены не удержат,
Скалы ног ему не свяжут,
Мощь с дороги не собьется,
Путь любой хорош для силы! —
Повара не стали спорить,
Вмиг дорогу указали:
— Ты ступай в жерло пещеры,
Там увидишь ты ворота.
Коль согнешься, сгорбишь спину,
Тропку скользкую разыщешь:
Вниз, на дно по ней спускайся!
Ты ногам своим доверься,
Ты руками щупай стены, —
Дверь найдешь избы подземной! —
Калевитян сын отважный
Стал спускаться вглубь пещеры.
Долго он шагал, пригнувшись,
Дальше полз на четвереньках,
Повара между собою
Перемигивались злобно:
— Влез медведь в гнездовье кошки,
Лев запутался в веревках, —
Видно, быть ему без шкуры! —
Калевитян сын могучий
Шел все дальше вглубь пещеры,
Хоть и трудно было мужу
До земли порой сгибаться,
В темных узких переходах
Проползать на четвереньках.
Вдруг — светящаяся искра
Перед ним во тьме блеснула,
Снова глаз напрягся зорко,
Ноги тверже зашагали.
Вот дорога стала шире,
Пораздвинулись и своды —
Спину выпрямил могучий,
На огонь пошел бесстрашно.
Посреди большой пещеры
Лампа с потолка свисала,
Заливая красным светом
Все, что видно было взору.
Огляделся тут сын-Калев, —
Видит: дверь в стене пещеры,
По бокам ее стояли
Два ведра с волшебной влагой:
Первая — смолы чернее,
Молока белей — вторая.
Что шумит, гудит за дверью?
Там, жужжа, крутилась прялка,
Там вертелось веретенце,
Там звенел девичий голос,
Песню весело слагая.
Калев слушал, притаившись, —
Все нежней звенела песня:
«Вы, сестреночки родные,
Льноголовые вы птички!
Как тоскливо нам, сестрицы,
День и ночь сидеть за прялкой,
Прясть серебряные нити,
Золотой играть куделью!
Было нас когда-то много,
Жили мы веселой стайкой,
Часто праздники справляли.
Расцветали бестревожно
В золотом дому отцовом,
У околицы родимой.
Уж и как мы наряжались,
Ленты в косы заплетали,
Шли в набойках златоцветных
На вечерние забавы:
Покачаться на качелях,
Поаукаться друг с другом!
Шли мы в шелковых сорочках,
Рукава — в глубоких сборках,
Бусы — в пять рядов на шее,
Грудь — в серебряных застежках,
Пальцы — в кольцах драгоценных,
Наши девичьи веночки
Были в золоте узорном,
На плечах — платок богатый,
Ноги — в шелковых чулочках.
Прежде мы знавали счастье,
С красотой не разлучались,
Что ни день — то новый праздник!
Нынче — кутаемся в горе,
Нынче — алость щек девичьих
Вянет, выпита печалью.
Нынче стонем мы в неволе.
Тесно курочкам в амбаре,
Скучно в горнице голубкам,
Здесь никто нас не услышит,
Счастья нам не пожелает,
Не захочет нас засватать!
Плесневеем мы от скуки,
Мы мертвеем от печали,
День и ночь за прялкой сидя.
На любимого не глянешь,
Не подашь руки родному,
Дорогого не приветишь!
Хоть бы к нам жених приехал —
Хоть бы конь его, танцуя,
На заре вступил в ворота!
Хоть бы к нам жених приехал
Опечаленных утешить,
С огорченными поплакать!
Хоть бы Солнышко явилось
Нам на радость, на спасенье!
Хоть бы Месяц-сват приехал
Нас, унылых, позабавить,
Скорбных выкупить у горя!
Хоть бы друг Звезда явился,
Приголубил бы голубок,
Вызволил бы из неволи!
Пусть пришел бы, кто захочет,
Пусть бы с ветром прилетел он,
Пусть хоть бедный, хоть убогий!»
Калевитян сын любимый,
Услыхав девичью песню,
Приналег на дверь легонько —
Оттолкнуть хотел защелку,
Отогнуть засов железный.
Дверь стояла тверже камня:
Ни петля не шелохнулась,
Ни засов не отогнулся.
Богатырь неутомимый
Не хотел вспугнуть певунью,
Шумный голос свой умерил.
Тихо-тихо, тонко-тонко
Он запел такую песню,
Молвил он слова такие:
«Я пошел гулять по свету,
По лесам бродить пустился —
Грудь овеять вольным ветром,
Сбросить с плеч поклажу горя —
А зима бежала с улиц,
И луга помолодели.
Что в ольховнике нашел я,
Что в березнике я встретил?
Встретил четырех красавиц.
Повитель они щипали,
Выкорчевывали корни,
Торф носили из болота.
Льноголовы, чернобровы,
Белолицы и румяны.
Не посмел я их окликнуть,
Их обнять не стало духу.
Я домой пошел, тоскуя,
Я к дверям вернулся, плача.
Тут спросил отец сыночка,
Мать допытываться стала:
— Ты о чем, сыночек, плачешь,
Ты о чем весной тоскуешь?
— Горько я, отец мой, плачу,
Я, родимая, тоскую!
Утром встал я спозаранку,
Погулять пошел по свету.
Что в ольховнике нашел я,
Что в березнике я встретил?
Встретил четырех красавиц.
Повитель они щипали,
Выкорчевывали корни,
Торф носили из болота.
Льноголовы, чернобровы,
Белолицы и румяны.
Не посмел я их окликнуть,
Их обнять не стало духу.
Я домой пошел, тоскуя. —
Тут отец промолвил слово: