Утверждают, что когда Нерон установил цену в десять миллионов сестерциев за голову Виндекса, последний, услышав это, заметил: «Тому, кто убьет Нерона и принесет мне его голову, я взамен дам мою». Такого рода человеком был Виндекс.
Вообще, Нерон по-прежнему вел свой обычный образ жизни и испытывал удовольствие от доставляемых ему новостей, поскольку рассчитывал в любом случае одолеть Виндекса и полагая, что теперь уж точно имеет основания для денежных поборов и убийств. Он продолжал роскошествовать, и устроил освящение гробницы Сабины, которую завершил и великолепно отделал, сделав на ней надпись, что женщины построили это для божественной Сабины-Венеры. Тогда он сказал правду по этому поводу, так как сооружение было возведено на деньги, по большей части украденные у женщин; но он совершил также многие мелкие выходки, из которых я хочу упомянуть только одну, опустив прочие.
Как-то ночью он внезапно созвал в спешке виднейших сенаторов и всадников, словно чтобы сделать им сообщение, касающееся состояния государственных дел, а затем сказал им (я привожу его собственные слова): «Я нашел способ, как водный орган сможет производить более громкий и более мелодичный звук». И такими шуточками он доставлял себе удовольствие даже в это время.
Его мало озаботило, что двое дверей, мавзолея Августа и его собственной опочивальни, открылись сами по себе в одну и ту же ночь, или что в области албанов пролилось так много крови, что она реками текла по земле, или что море отступило на большое расстояние от Египта и накрыло большую часть Ликии.
Но когда он услышал, что Гальба провозглашен императором воинами и об измене Руфа, его охватил большой страх, и он не только сам занялся приготовлениями в Риме, но также послал против повстанцев Рубрия Галла и некоторых других.
Услышав, что Петроний, которого он послал главным против мятежников с большей частью войска, также поддержал дело Гальбы, Нерон больше не возлагал надежд на оружие.
Обнаружив тогда, что он таким же образом покинут всеми, он стал обдумывать замыслы перебить сенаторов, сжечь город и отплыть в Александрию. Он сделал следующий намек относительно своего будущего направления: «Даже если нас отстранят от власти, все же это небольшое дарование поддержит нас там». Он в самом деле дошел до такой степени безумия, что верил, будто сможет когда-нибудь жить частным лицом, в частности, кифаредом.
Члены сената, когда услышат это, вступили в переговоры с преторианцами и другими войсками, охранявшими двор принцепса, и убедили их присоединиться к ним и предъявить права на римское господство. И когда эти войска согласились с замыслом сенаторов, они тут же убили Скипула, начальника лагеря, и оставили свои места императорских охранников.
Он готов был уже претворить эти меры в жизнь, когда сенат отозвал окружавшую его охрану и затем, прибыв в лагерь, объявил его врагом и избрал Гальбу на его место.
Но когда он осознал, что его оставили также его телохранители (он в это время спал в одном из садов), он обратился в бегство. Соответственно, он надел потрепанную одежду, сел на лошадь, не лучшую, чем его наряд, и с закутанной головой поскакал, пока еще была ночь, в имение Фаона, императорского вольноотпущенника, в сопровождении самого Фаона, Эпафродита и Спора.
Когда он был в пути, произошло страшное землетрясение, так что можно было подумать, что весь мир разрывается на части, и все души погубленных восстали, чтобы наброситься на него.
Его узнали, несмотря на его переодевание, и приветствовали как императора некоторые, встретившиеся ему, он свернул в сторону с дороги и спрятался в зарослях тростника. Там он дождался рассвета, вытянувшись на земле с тем, чтобы избежать малейшей возможности быть обнаруженным. Всякого проходящего он подозревал, что тот пришел за ним; он вздрагивал от каждого голоса, думая, что это должен быть кто-то, разыскивающий его; если где-нибудь лаяла собака или кричала птица, или куст, либо ветку качало ветром, он очень тревожился.
Эти звуки не давали ему покоя, и он не осмеливался сказать слова никому из тех, кто был вместе с ним из страха, что кто-нибудь еще может услышать; но самому себе он жаловался и сетовал на свою судьбу, обсуждая среди прочего, как гордился некогда столь многочисленной свитой, а сейчас прячется от взглядов в обществе трех вольноотпущенников. В том и состояла драма, приготовленная ему тогда судьбой, что он не должен был больше играть роли других матереубийц и бродяг, но только, наконец, свою собственную, и тогда он раскаивался в собственных злодеяниях, как будто мог устранить какое-то из них. Такова была трагическая роль, которую играл тогда Нерон, и эта строка постоянно крутилась у него в голове:
Супруга и отец мне предлагают смерть.
Спустя долгое время, так как не показалось никого, кто искал бы его, он пришел в пещеру, где, будучи голодным, поел такого хлеба, которого прежде никогда не пробовал, и, испытывая жажду, попил такой воды, какой никогда не пил прежде. Это повергло его в такое уныние, что он сказал: «Вот мой знаменитый прохладительный напиток».
Когда он оказался в таком положении, римский народ принялся совершать жертвоприношения и ошалел от радости. Некоторые даже надели колпаки вольноотпущенников, обозначавшие, что они теперь стали свободными. И они проголосовали Гальбе все полномочия, принадлежавшие императорскому званию.
Они принялись убивать тех, кто был могущественным при тиране, и сбрасывать его статуи и изображения, как если бы таким образом расправлялись с самим деспотом. Римский сенат объявил его врагом и постановил, что он должен быть подвергнут каре, налагаемой на тех, кто совершил тяжкие преступления, находясь на должности, каковая имела следующую природу: предписывалось, чтобы преступник был отведен в тюрьму нагим с деревянной рогаткой на шее, и затем, после того, как его тело было жестоко высечено, он должен был быть сброшен со скалы.
Что касается самого Нерона, они назначили розыск во всех направлениях и некоторое время не имели сведений, куда бы он мог отправиться. Когда они, наконец, узнали, они послали против него всадников. Он, когда понял, что те приближаются, приказал своим спутникам убить и его, и самих себя. А когда они отказались, как из-за отсутствия мужества, так и оправдываясь заботой о его погребении, он был очень подавлен и застонал.
Затем он пожелал убить Спора, но потерпел неудачу и в этом намерении вследствие бегства того. Тогда он проронил стон и сказал: «У меня одного нет ни друзей, ни врагов». К тому времени всадники были совсем рядом, и так он убил себя, произнеся часто приводимое замечание: «Юпитер, какой актер во мне погибает!» И так как его агония затягивалась, Эпафродит нанес ему последний удар.
Он прожил тридцать лет и девять месяцев, в течение которых правил тринадцать лет и восемь месяцев. Из потомков Энея и Августа он оказался последним, как было ясно указано тем обстоятельством, что лавры, посаженные Ливией, и потомство белых кур погибли незадолго до его смерти.