роде на рынке. Эта, закинутая полной горстью в рот, словно таяла, наполняя его кисло-сладким ароматным соком. Увлёкшись, Ольга пробиралась по ягоднику, больше бросая в рот, чем в котелок. На тонкой осинке чирикала какая-то пичужка. Рядом что-то бормотала на перекатах река.
Представив санаторскую жизнь по расписанию, серьёзные обсуждения папиного здоровья вечерами, мамины охи по поводу её неуклюжести, Оля наслаждалась летом, свободой, радуясь, что сбежала от бдительного родительского ока.
— В деревню его, сено косить, про массажи и иглоукалывания некогда стало бы вспоминать, — неожиданно с раздражением подумала про родителя. — Любят, когда соленья да варенья тётка из деревни присылает. Нет бы самим сюда приехать, помочь.
Переходя от куста к кусту, она незаметно выбралась на маленькую полянку. И остолбенела. Напротив неё стояло странное существо. Маленькое, примерно с метр ростом, голова его состояла из огромных щёк, из-под которых на неё глядели, мигая, два глаза. А ещё у человечка была седая борода до самой земли.
— А-а-а-а!!! — выронив котелок и непрерывно крича от ужаса, она помчалась, не разбирая дороги.
Опомнилась только в стане. Мокрая с головы до ног, она сидела на лавке — Сашка постарался, чтобы как-то её успокоить, окатил из ведра холодной водой. Тетка, ругая его за это, одновременно пыталась напоить гостью каким-то отваром.
Трясущимися руками Оля взяла у неё кружку и, стуча зубами о край, осушила до дна.
— Что тебе привиделось? — присев перед ней на корточки, уже не в первый раз спрашивал встревоженный дядя.
— Инопланетянин, — сказала она, глядя на него огромными синими глазами.
— Ну, ты придумала! Сроду у нас такого зверя не водилось. Медведи бывают, но теперь, однако, после такого переполоха, не скоро появятся.
— Правда, инопланетянин! — возразила Ольга, вытерев ладошками выступившие слёзы. — Голова огромная, лысая, одни щёки, и между ними два глаза. И борода седая до земли. А ещё он мигал.
— Отправили ребёнка одного, — взволнованно проговорила тётя Надя. — «Пусть девочка ягодкой полакомится!»- передразнила она мужа. — Она тайгу-то только на картинках да в кино видала. А если заикой останется? Татьяна меня со свету сживёт, да и сама себе не прощу, — обняв племянницу, запричитала тетка, утирая фартуком глаза.
— Погоди голосить, Надя! Вон, кажется, наш инопланетянин сам сюда идёт, — одёрнул её Степан.
Ольга вздрогнула и выглянула из-за тёткиного плеча. По тропинке, размахивая руками, к ним шла Камарья. Все молча ждали.
— Так торопилась, чуть котелок не забыла, — проговорила она, поставив почти пустую посудину на лавку. — Чего ты, девонька, так понеслась от меня? А кричала-то как! Словно лешего увидела.
— Так это была ты?! — Подбоченившись, тетя Надя направилась к бабке.
Я, — нисколько не испугавшись, сказала Камарья. — Брала я ягоду, брала, а тут приспичило меня по маленькому, — нисколько не стесняясь мужчин, начала рассказывать она. — Коленки-то болят, вот я и пристроилась, как смогла, а тут по тропинке Ольга идёт. Спина-то тоже, не молоденькая, я склонила голову пониже, чтоб она моё лицо между ног разглядела. Только хотела спросить, сколько ягоды насобирала, а она в крик и понеслась словно оленуха, я за ней. Ну где же мне её, молодую-то, догнать. Ноги уже не те. А чего кричала-то? — участливо спросила она Олю.
Представив увиденную картину и то, что она приняла за щёки, Ольга в неудержимом смехе свалилась с лавки. Спустя некоторое время, глядя на неё, хохотали все вместе с Камарьей. Отсмеявшись, перешли к детальному обсуждению происшествия. В стане стало шумно и весело. Словно язычки пламени, смех вспыхивал то тут, то там.
— Ну, хватит! — прикрикнула Надежда. — Садитесь за стол, похлёбка остынет.
На столе на чистом полотенце лежал нарезанный крупными кусками зернистый, испечённый из муки деревенского помола хлеб. Ольга помогла расставить чашки с дымящейся похлёбкой. Надежда на чистую тряпицу положила большие пучки зелёного лука, редиски, поставила солонку, чашку с пупырчатыми малосольными огурчиками, тарелку с ломтиками розового сала и котелок горячей разварной картошки.
После работы и испытанного стресса всё было так вкусно, что Ольга ела, набивая рот, позабыв про мамины уроки этикета. Тётя, видя аппетит племянницы, всё подкладывала ей кусочки повкуснее.
После обеда расположились в тени черёмухового куста на разостланном брезенте отдохнуть.
— Васильевна, а что за шум был вчера на том же ягоднике?
— Ох, и не говори, Степан! Мало про меня в деревне всякую ерунду болтают. Атут и вовсе в кикимору превратили. Вы хоть про нынешний-то случай никому не рассказывайте, — попросила она.
— Не расскажем, — пообещал дядя, исподтишка показав Сашке кулак. — Кто тебя кикиморой назвал? Схожу разберусь.
— А и разбираться нечего, Стёпа. Так уж они перепужались, что пожалеть их надо, а не наказывать. Неладное это место, скажу я вам. Всегда на этом ягоднике со мной истории приключаются.
— Ты бы, Васильевна, нужду в кустиках справляла, чтоб никто не видел, так и историй меньше было бы, — проворчала тётка, переворачиваясь на спину и прикрывая лицо снятым с головы платком.
— Не ворчи, Надежда. Не специально же я это устроила.
— Конечно, не специально, только вот Оленьку к Марфе теперь надо вести, ладить.
— А это как? — с любопытством спросила та.
— Незачем ребёнка к этой чернокнижнице водить. Ещё порчу на девочку напустит, — поджав губы, сердито сказала Камарья. — Вы лучше ко мне приходите, я сама её на воск отолью.
— Много ты, Анна Васильевна, в этом деле понимаешь! — отвергла её предложение тётка.
— Да поболе твоего! — вскочила со своего места бабка.
— Тише, чего загалдели? — прикрикнул на женщин Степан. — А ты, Васильевна, не уходи, лучше расскажи про ягодник. Может, и правда нам не стоит больше туда ходить.
— Сейчас всё расскажу. Косила я. Солнышко за полдень перевалило, и решила я передохнуть, а заодно и жимолости набрать. Она мне давление хорошо снимает. Вот так же, как сегодня, беру себе ягодку, а она сочная, спелая, давится в руках. Тут, как назло, мошка да комары, так и зудят, так и зудят. Видно, перед дождём. А мне полянка попалась — все кусты синие, жалко бросать. Я и ягоду собирала, и кровопивцев этих на себе давила. Пока с мошкарой воевала, платок уронила в кустах. Волосы растрепались. Хлещу я себя по лицу, а что руки синие от сока, и не подумала, так увлеклась. Конечно, картина, видно, была неприглядной, когда эта Матрёна-чернокнижница со своими внуками на меня вышла. Увидела меня и начала подвывать:
— Сгинь, нечиста сила, говорит, сгинь, кикимора, — а сама крестится и вся аж трясётся. Мало того сама напужалась, так и внуков переуродовала, дура старая. Как все трое заорут, и давай через кусты от меня ломиться.
— Баба Аня, ты после всего на себя в зеркало смотрелась? — давясь хохотом, спросил Сашка.
— А как же! Домой-то я пришла затемно, а когда свет зажгла и в зеркало взглянула, поняла, почему так Марфу в лесу-то проняло. Всё лицо от ягодного сока синее, а поверх кровь от раздавленных комаров, и волосы космами во все стороны торчат. Как есть кикимора.
Смех с новой силой грянул над станом.
Отдых длился недолго. Ушла Камарья, договорившись со Степаном, чтобы забрал её на обратном пути в деревню.
До вечера все были заняты работой. Зарод получился хороший, большой. Степан, когда вершил, только успевал поворачиваться, так разошлись его женщины во главе с Сашкой.
Солнце склонилось к закату, когда управились. Камарья уже сидела на лавке, поджидая всех.
— Чайку попьём и поедем, — предложила тётя, выкладывая на стол тарочки с молотой черёмухой, сметану и кулёк с карамельками. — Пододвигайся, Васильевна, — пригласила она старушку.
— Налей чашечку, чё-то я сегодня устала. Дома ещё корову подоить надо, — произнесла та, пересаживаясь поближе к угощению.
— А почему вы таким тяжёлым трудом одна занимаетесь? Сын не помогает, пьёт, наверное? — участливо спросила Ольга.
Над столом повисла мёртвая тишина. Надя со Степаном как-то виновато переглядывались, а Сашка, низко склонив голову, что-то колупал пальцем на столе.
Синие усталые глаза заглянули, казалось, в самую глубину души.
— Одна я, Оля. Нет у меня сыночка. На чужой войне его убили. Вместе со Стёпой призывались. Степана-то только ранило, живой вернулся. А мне Павлушу в цинковом гробу привезли. С тех пор одна.
Ольга растерянно глянула на дядю. Застарелое, задавленное горе плескалось сейчас в его глазах.
— Я не хотела, простите меня, — проговорила занемевшими губами.
— Ничего, внучка, время оно раны затягивает, — погладив её по голове мозолистой рукой, промолвила старушка. — Вы тут собирайтесь, а я потихоньку пойду. Догоните, подберёте.
Какая-то мигом съёжившаяся и постаревшая, она перекинула через плечо сапоги, рюкзак, косу и побрела по тропинке.
— Васильевна! — догнал её Сашка. — Вещи отдайте, я занесу, как приедем.
Она отдала парню вещи и пошагала в сторону посёлка.
Ольга сидела притихшая. Было стыдно. Обидела ни за что ни про что старого человека.
— Ольга, — окликнул её дядя, — я давно хотел тебе сказать.
— Степан! Ты же обещал! — Надежда умоляюще смотрела на мужа.
— Да до каких же пор молчать! — грохнув кулаком по столу, вскочил с лавки Степан. — Выросла, а отца родного пьяницей посчитала. Ольга, твой отец — мой друг, Павел Иванович Никифоров, — погиб смертью храбрых, а Анна Васильевна, его мать, — твоя родная бабушка, — проговорил, словно отрубил, дядя.
— Неправда, — прошептала она пересохшими губами. — А как же папа?
— Не слушай его, Оленька, — кинулась к ней тётя.
— Правда, Оля, всё правда, потому и не пускала тебя сюда Татьяна, боялась, что ты всё узнаешь, — ни на кого не глядя, с горечью произнёс Степан.
Ольга растерянно переводила синие, как у бабушки, глаза с одного на другого.
— Вот и погостила племяшка, — устало вздохнув, промолвила Надя. — Что же я теперь Татьяне скажу?