Комбат отчего-то смотрит в глубокое небо…
– Зачем именно календарный? Каждый день в жизни человека праздник. Замечать надо жизнь, начштаба. Пусть мы и на окраине Земли…
Жизнь-то в стране, с нас начинается, с нашего настроения, с нашей улыбки…
Вот! Видел по телевизору, японцы всё время, всем и друг другу, улыбаются и улыбаются… Я тоже думал – с чего бы это? Больные что ли, или серия такая – нация улыбчивая… Причём, не они только… И другие, которые на той стороне… А потом понял – они жизни радуются… Радуются, да! Той, которая есть! Она же одна! Понимаешь, начштаба, одна! И себя радуют и других… И это хорошо! Производительно.
– А-а-а, – обрадовано восклицает капитан. – Я понял, товарищ майор.
Хорошая мысль, глубокая. Философская! Есть, развод под музыку и в парадной. И, – мнётся. – Я это, тоже, товарищ майор, хотел вам сказать, не решался. Тоже уже жалел, что грустно будет, если они получат приказ и уедут, и, конечно, останутся где-нибудь там, на материке, на сладком месте, а мы тут опять, с вами… Не в цвете… Как потом улыбаться? Кисло будет. Как сейчас мне, вот, не до улыбок! Я вас полностью в этом поддерживаю. Даже сам могу ответить…
– За что? – удивляется комбат.
– За то, что я приказ потеряю… Мне то уже что…
Комбат хлопает капитана по плечу…
– Вот за это не переживай, капитан, обмоем мы твою звезду… И не просто обмоем, а в цвете, под оркестр, под музыку. Понял? Я обещаю. У нас всё теперь будет только под музыку… Жизнь – она, как говорится, одна. И прожить её нужно… хоть там, хоть здесь… сам понимаешь… Представление на вас я уже подготовил, товарищ капитан.
– Спасибо, товарищ майор. Служу Российской Федерации.
– Кому ж ещё… Как говорит наш Верховный…
Оркестр в это время продолжил репетицию. Дунул… Капитан как испарился, комбат удалился с достоинством…
Прошла неделя. Мухой можно сказать пролетела. Наступил час «Х».
Не для батальона, слава Богу, для капитана и прапорщика.
Время и место «дуэлянты» выбрали безлюдное, в клубе, между ужином и отбоем. Так товарищ капитан определил, мол, только здесь, коли время подошло, и сейчас. Правда перед этим три раза оббежал все углы и закутки и сцены, и зала, на предмет выявления спрятавшегося какого «папарацци», вернее, загасившегося для подглядывания военного служащего.
Ох, и шустрые есть среди солдат «образцы», да и среди коллег офицеров попадаются, просто кошмар. Капитан, начштаба, лично проверил все двери, плотность прилегания светомаскировочных полотен на окнах, выключил свет, оставил только на сцене. Прапорщик Заходько, тоже непривычно суетливый, возбуждённый, приготовил один стул на авансцене, в центре её.
На стул положил белый, томпакового сплава «тренировочный» тромбон. С некоторой долей воображения конструкция эта могла представлять собой элементарно электрический стул с гильотиной в одном исполнении. Но только для «дуэлянтов», только для них. Соперники взволнованы, но вида друг другу не показывают.
– Так, а судьи, судьи кто? Кто? Где они, твои арбитры, где? Ты обещал. – Нервно интересуется товарищ капитан.
– Сейчас будут… Должны быть. – Бурчит товарищ прапорщик.
– А кто первый? – как о понятном, спрашивает капитан.
Заходько усмехается.
– Можно бы и по старшинству, но лучше по жребию… На спичках.
Или вы, как офицер, первым предпочитаете? – капитан в вопросе слышит иронию в свой адрес. Но игнорирует пока. Сдерживается.
– Нет-нет, всё должно быть по-честному, – говорит он, и требует. – Спички давай, у меня зажигалка.
Прапорщик хлопает себя по карманам, из глубины зала, от дверей, доносится громкий голос сержанта Малыгина.
– Эээ… товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу прапорщику?
– Ты что там делаешь, Малыгин? – испуганно вскрикивает товарищ капитан. – Откуда у тебя ключ?
– А я не ключом, я гвоздиком… Надо же было, это… – бодро говорит фигура, голосом сержанта Малыгина.
– А ну-ка, немедленно отсюда в расположение, – грозным тоном командует капитан, но тут же простецки интересуется. – Чего тебе?
Малыгин совсем не испуган, наоборот, он скромно, примиряюще, улыбается, тон голоса это выдаёт, и с жаром доводит до сведения как заинтересованных, так и не заинтересованных сторон цель своего неожиданного появления.
– Там это, к товарищу прапорщику люди пришли… Я их на КПП встретил, и сюда привёл, как он просил. А тут закрыто… Ну я и открыл… А как же… Всё. А можно мне посмотреть, а, товарищ капитан, интересно? В роте порядок. Я проверил. Молодые готовятся к вечерней прогулке, старики контролируют. Всё путём, всё абгемахт.
– Ни в коем случает. Немедленно в роту. – Резко командует капитан.
– Есть в роту, – нисколько не удивившись и не обидевшись, тем же бодрым тоном отвечает сержант Малыгин, и спрашивает. – А этих, которые пришли, гражданских, куда? На КПП послать, или как?
– Нет. Пусть проходят. Пропусти. – Подаёт голос прапорщик. – Закрой двери и иди в роту.
– Есть, пропустить и закрыть двери. – Опустив главный наказ идти в роту, вторит сержант и исчезает.
Вместо него, в глубине зала появляются две тёмные фигуры. Похоже женские. Одна за другой. В дальней стороне зала темно, свет только на сцене.
Лиц женщин не видно, только фигуры слегка. Заходько с капитаном сощурившись всматриваются… Фигуры, привыкая к темноте, задевая за кресла, это слышно, медленно движутся по проходу…
– К вам можно, да? – медовым голосом спрашивает издалека одна.
– Здравия желаем товарищи военные, – вторит другая, и весело добавляет. – Большие, здоровенные. Приглашали?
– Кто это? – не понимая, напряжённым голосом спрашивает у прапорщика капитан.
– Это? Комиссия… – сухо отвечает тот. – Народ. Независимые наблюдатели… эээ… Эксперты. – И уже экспертам, другим тоном, вежливо. – Проходите, пожалуйста, ждём.
– Это комиссия? – всматриваясь, не верит капитан. Он, похоже, сильно удивлён.
– Да. Я ж говорю, народ. Независимые наблюдатели. Эксперты. Но если хотите, можно и наших, батальонных кого позвать, хоть наряд, хоть штабных…
– Ну да, щас! Чтоб до пенсии потом надо мной смеялись?! Нет-нет, пусть уж эти, посторонние, для объективности. А они уже знают, зачем мы, вы, их?..
Фигуры вышли на свет перед авансценой, точно превратились в женщин. Одна из которых та «бабка», которая законы знает и рвалась в армию. Другая «женщина», которая санитарка для родов и вообще…
– Ой, как у вас здесь хорошо, товарищи мужчины, уютно… – пропела «санитарка». – А что мы смотреть будем?.. нам сказали… Кино?
– Или спектакль? – расширила границы неопределённой бесконечности бабка. – Представление, наверное, да?
– Ага, – не удержался, съехидничал капитан. – Цирк здесь сейчас будет!
У экспертов брови «вкусно» полезли вверх, но Заходько опередил благостную реакцию, погасил.
– Нет, нет. Это шутка. Не цирк. Присаживайтесь, пожалуйста.
Капитан нервничает всё больше. Дёргает прапорщика за рукав.
– Короче, Заходько. Ближе к делу.
Эксперты, громко хлопая сиденьями кресел в пустом зале, на первом ряду, усаживаются, умащиваются, закидывают ногу на ногу, изобразив строгие, и вместе с тем поощрительные выражения лиц, уставились на товарища Заходько. Они помнили, тогда он был главным, значит, и здесь тоже. Ну, говорили их лица, смелее, товарищи, вперёд.
– Да-да, если короче… – переминаясь с ноги на ногу, не зная куда деть лишние сейчас руки, начала прапорщик. – Мы вас пригласили для… эээ… так сказать, как специалистов в области музыкального творчества… и вообще…
Чтоб вы сказали, у кого исполнение будет правильным. Лучше будет. Вот.
– Как дуэль это, понимаете? – злорадно, с нажимом, глядя на прапорщика, гипнотизируя, как бы, подчеркнул капитан особую значимость мероприятия.
– О! – с долей растерянности, в унисон воскликнули эксперты, и лица у них стали ещё строже, словно замёрзли.
– Как глас народа. – Поправил прапорщик.
Это женщинам было ближе. Они оживились.
– Мы как жюри, значит, будем, да? Как комиссия? Это можно. А кто исполнители?
– Я и товарищ капитан. – Единым списком представил всех конкурсантов Заходько.
– Как интересно! – донеслось восторженное из зала. – А почему так мало? И народу нет… Зрителей, солдат… Или служба?
– Да, служба! – съязвил капитан. Он никак не мог съехать с ехидных рельсов, настроиться на честный поединок. – Конкурс потому что закрытый. – Пояснил он. – Для узкого круга лиц.
И это жюри было понятно, более того, заметно кажется приятно, потому что поднимало статус.
– Ну так давайте, – немедленно потребовала «бабка». – Начинайте.
Только дверь прикрыть где-то надо, сквозит… Радикулит у меня.
– Малыгин, итит-т-твою мать! – легко догадавшись, грубо вскричал капитан, приподнимаясь на носки, и вытягивая шею. – Сейчас же закрой двери там, тебе сказали… И немедленно в роту! Сейчас приду – тебя не будет – всё! На полную катушку… Последним пойдёшь на дембель…
– Есть, в роту, – донеслось невидимое, но согласное от дверей, и тут же вопросительное. – А можно мне посмотреть ваш поед… борьбу в смысле. В роте же тоска, делать нечего… – И высоко просительно заметил. – А в жюри, кстати, должно быть нечётное количество судей, товарищ капитан… Я слыхал. Да. Точно-точно. Зуб даю!
– Я вот влеплю тебе здесь, прямо сейчас, пять нарядов, а потом ещё, как знатоку…
– Всё-всё, не надо! Я уже ушёл, товарищ капитан. Испарился. – Взволнованно-покорное послышалось от дверей, и она, подтверждая, громко собою хлопнула.
Прапорщик тем временем нащупал у себя в карманах коробок спичек, достал его, спрятав в пригоршне поколдовал там немного, протянул капитану два торчащих спичечных хвостика. Капитан решительно выдернул один…
– Ёп-тырсь! – в сердцах воскликнул он. – Тебе повезло. Я первый.
– Могу и я… – предложил прапорщик, показывая свою спичку.
– Не надо мне твоих уступок. Всё будет по-честному. – И потянулся за инструментом.