– Объявлять? – спросил Заходько.
– С чего это? Не на концерте. – Возразил капитан.
Но от жюри донеслось:
– Кстати, а что исполнять будете? Мы не знаем. Надо же объявить.
– Ага, скажем, – всё ещё злясь, от этого ёрничая, шутовски поклонился капитан. – Алябьев. «Соловей». Слыхали?
– Ух, ты! Сильно! – дружно воскликнуло жюри. – Классическая вещь! – и вразнобой, уже видимо друг-другу. – Я не ожидала… И я, ага!.. Давайте…
Мы готовы… Знакомая песня… Мы слушаем.
Капитан взял инструмент… Судорожно вздохнул. Наморщил лоб, облизал губы, вхолостую, туда-сюда, двинул кулисой, приблизил инструмент к губам…
– Сейчас настроюсь… – непонятно кому, ошалело вращая глазами, произнёс он…
Из жюри тут же послышалось:
– Не волнуйся… Смелее давай, – приободрила «бабка». – Здесь все свои.
– Да, играй своего жаворонка, исполняй. – Дополнила другая.
Капитан подчёркнуто расстроено опустил инструмент, повернулся к Заходько…
– Я так не могу! – пожаловался конкуренту. – Меня сбивают.
– Всё-всё, мы молчим… Как рыбы. – Дружно пообещали эксперты.
Капитан, осуждающе сверкнув глазами, вновь прикладывается к мундштуку. Инструмент неожиданно издаёт громкий каркающий звук.
Потом словно где вентиль с воздухом приоткрылся, потом шипение прекратилось, наконец, через паузу прозвучали несколько почти мелодичных звуков, отдалённо напоминающих какую-то знакомую мелодию… на этом всё оборвалось.
– Нет-нет, сейчас… Это не считается… Ещё раз… – не отрываясь от мундштука, взволнованно и торопливо бубнит «музыкант», или конкурсант, как тут правильнее. – Сбился я… Губы почему-то не держат. Волнуюсь. – И в сторону, почти обречённо. – Вот, гадство, попался! Ч-чёрт меня дёрнул!
Но бабка из жюри его поддерживает:
– Ничего-ничего, ты не волнуйся. Сначала давай.
А санитарка, более того, уже вокалом своим готова сопроводить:
– Давай вместе, – с жаром произносит она, и громко поёт. – «Со-ло-вей мо-ой…», ну, давай. – Требует. – Догоняй. Вместе: «Со…». – Голос у бабульки прямо скажем не очень, почти такой же, как и у каркающего в руках капитана тромбона сейчас. Но им простительно, они ведь жюри, глас народа, им можно. А вот исполнителю, увы!
– Какой соловей! – почти теряя контроль, вопит капитан. – Я «Ой, мороз-мороз» играю. Не слышно что ли?
– А-а-а! То-то я слышу… – дружно изумляется жюри. – А первым номером вроде же объявляли про соловья.
Но капитан уже закусил удила. Полез в бутылку. Нагло сообщает комиссии, врёт, можно сказать:
– Это продолжение про соловья. Вторая серия про мороз. Симфония такая. – Поворачивается к прапорщику. – Они как нарочно меня с музыки сбивают, специально. Я не могу собраться. Попробуй ты. Я настроюсь.
Бабка из жюри:
– Хорошо-хорошо, мы же не спорим. Про мороз, так про мороз. У тебя уже есть пять баллов за артистизм… Играй дальше.
– Нет, подруга, – оспаривает «санитарка», в голосе оппозиционерки экспрессия. – Сначала оценки выставляют за технику: «Найн поинт файв», «найн поинт сикс», «найн поинт…», я же знаю. А потом уж за красоту…
– Ты что, милая, мы ж не на фигурном катании, мы ж на мужском просмотре присутствуем, пусть и музыкальном. Это большая разница… когда перед тобой… такие мужчины… Военные при чём… или при том…
Офицеры. Тут тоньше подходить надо… Сначала выставлять оценки за обаяние и артистизм, как в жизни, по-одёжке, как бы, а уж потом вглубь, в это… за его тактико-технические данные, так сказать. Угадала смысл? Вот!
Я, например, с учётом волнения, за обаяние товарищу капитану ставлю твёрдые пять баллов. При том, что у него есть ещё два зачётных подхода…
Как в штанге. Ой, как уж я штангу люблю по телевизору смотреть, просто ужас! Там такие буйволы, мужчины, в смысле, перекормленные ходят…
Сами вот такие, а посмотреть не на что…
Оба конкурсанта тупо слушают дебаты в жюри. Капитан не выдерживает, перебивает:
– При чём тут какая-то штанга, товарищи женщины?! Причём тут перекормленные?! Не сбивайте вы человека. Здесь совсем другое дело. Вы музыку слушайте, а не тактико-технические данные! – машет рукой прапорщику. – Давай, ты, попробуй.
– Ага, я сейчас, – сильно волнуясь, сообщает Заходько. – руки почему-то вспотели… Я сейчас. – По-очерёдно трёт ладони о штаны… – Сейчас…
Торопливо прикладывается к мундштуку, и вполне чётко исполняет вдруг почти четыре такта мелодии, но неожиданно фальшивит, сбивается…
Краснеет…
– О, – обрадовано, с воодушевлением восклицает бабка. – А это уже не соловей был, а про Украину, про хохляндию песня была. Я узнала.
– Кулиса клинит, – оправдываясь, информирует Заходько. – Сухая, кажется. – Немедленно «ремонтирует» инструмент.
Вторая женщина, не слушая прапорщика, восклицает:
– Ну давай, давай, чего ты не вовремя остановился! Так хорошо было, – поёт высоким фальцетом – «Чому я ни соки-л, чому нэ лэта-аю»… Классно было. Восемь баллов. – Сообщает свой категорический вердикт.
Эти восемь баллов резко подстёгиваю капитана, он почти выхватывает инструмент из рук прапорщика…
– А ну-ка, сейчас я!
Дует в мундштук… Торопясь, комкая ритм, вполне сносно выдаёт на гора почти целых пять тактов «сморщенной» мелодии «Ой, мороз». Жюри дружно хлопает в ладоши… Подхватывают: «…Не-е моро-озь меня-а-а-а, мае-во-о коня-а».
– Вау! – голосом завзятой фанатки кричит бабка. – Второй подход – восемь с половиной баллов.
– А теперь вы пробуйте, не стесняйтесь, – предлагает прапорщику энергичная санитарка. Заходько, как эстафетную палочку принимает тромбон, прокашливается, и…
Напрягаясь и краснея, худо-бедно, доводит мелодию до полного её финала. Доводит… Сразу, и до конца. Представляете, сразу и до конца!
Невероятно! Мелодия хоть и звучала, словно рыдая и глотая слёзы, исполнитель по тряской дороге ехал. Но ведь исполнил! Целиком и полностью! И не сбился… Лицо при этом было очень выразительным, особенно глаза. Повтори он ещё такое разок, жюри бы точно расплакалось…
Так уж всё на высоком нерве звучало… Чувствовалось, очень тоскует по Родине человек, очень… как сердцем словно поёт… Растрогал Заходько комиссию, ой, растрогал…
– Вот! – смущаясь, произнёс он, разом вспотевший, покрасневший, особенно почему-то уши его пылали. – Получилось!
– Да-да, получилось! – радостно подтвердило жюри, мокро сверкая глазами. – А ты думал!.. Десять баллов. Де-есять! Ур-ра! И за то, и за другое.
Молодец! Призёр! Приз победителю.
– А теперь вы, про мороз… – руководит списком «санитарка». – Для справедливости. Смелее, смелее…
– Да, третий подход. Только не торопись, – наставляет бабка. – Соберись, настройся, воздуха набери… Сейчас всё получится. Догонишь призёра. Мы поддержим.
Под аккомпанемент тромбона, порой заглушая ошибки музыканта, женщины застольно поют местами аж на два голоса… Ну, артистки!
…«…маево-о коня-я-а!»
И довольные, сами себе аплодируют.
– Ча-ча-ча!..
– Получилось, получилось! – радуются и за капитана. – Тоже дошёл до финала… Тоже молодец!
– А вы боялись! Оба победили. Боевая ничья. Поздравляем!
– Нет, нам надо кто лучше! – прерывая радость народных экспертов, в отчаянии кричит прапорщик.
– О!.. – бабка задумывается… – А, если лучше, то…
– Мне, например, оба выступления понравились. – Твёрдо заявляет «санитарка».
– Нет, подруга, если честно, «Дывлюсь я на нэбо…» вот сюда прямо достало, – выразительно округлив глаза, бабулька прикладывает руки к груди. – Я чуть не заплакала…
– Я согласна. Но про мороз тоже… пробивает.
– Да, но слабее… Градусов не хватило.
– Согласна! Но на двадцать сотых процента…
– На тридцать… – спорит бабка.
– Ладно, подруга, консенсус, на двадцать пять сотых…
– Пойдёт! – бабулька примирительно хлопает в ладоши и решительно вскакивает с кресла, сиденье громко хлопает. – Сообщаем, значит, своё решение, товарищи… эээ… музыканты: на полкорпуса обошёл исполнитель украинской народной песни «Дывлюсь я на небо, тай думку гадаю».
– Ур-ра! – подпрыгнул прапорщик, обнимая капитана, пытаясь в запале поцеловать претендента. – Я победил! Я победил! А говорили не смогу, говорили слуха нет… А-а-а… Ур-ра!
– Ага, поздравляю, – уворачиваясь лицом, капитан вырывается. – Только не мешало бы у неё ещё спросить… – морщась, бурчит он. – Как она?
О! Вам, читатель, тоже интересно? Надо спросить?
Какие проблемы!..
Перекрывая ликование на сцене и членов жюри, и победителя, с грохотом открывается всё та же напрочь закрытая дверь, которую сержант гвоздиком надёжно закрывал, врывается чья-то тень, которая, быстро приближаясь, почти летит, материализуется на свету в Натэллу Эмм… в дирижёршу… Ух, ты!.. Надо же!.. Легка, как говорится, на… Только же о ней говорили…
– Любчик… Любчик… – как молитву, задыхаясь от бега, повторяет она, видя на сцене с глупым, но счастливым лицом стоящего прапорщика. – Ты… Где… Что… О-о-о… – хватаясь за сердце, едва слышно произносит она, ноги её подгибаются. – Мне сказали – дуэль…
Заходько, счастливый Заходько, забыв, что стоит на краю сцены, ещё шире улыбаясь, раскидывает руки в стороны, делает быстрый шаг ей на встречу: «Наташа», шепчут его губы, он, конечно же, запинается о бортик сцены и почти плашмя, ласточкой, летит в пустоту, в зал… Правда не очень высоко летит, не больше полуметра, но прямо на членов жюри… Хорошо те мягкими оказались, не ящики с патронами, не отклонились даже, не успели просто. Но шуму наделали!.. Кто уж больше испугался сказать трудно, но от визга чуть клубная крыша напрочь не съехала, да у дирижёрши едва приступ не случился… словно ей больше всех и досталось. Когда она пришла в себя, одно и твердила: Любчик и Любчик, словно её заклинило.
– Что ты… Наташенька… Что вы, Натэлла Эммануиловна, что случилось? Что с тобой? – твердил как заведённый прапорщик. – Кто тебя напугал? Скажи, кто?
– Солдат такой, большой, с лычками… Что, там дуэль, сказал. И секунданты, с судьями…