– Я дождусь весны, – сказал он Мере. – Столько я проживу. – Он имел в виду, что дождется свадьбы своего сына, но такое обещание сулило слишком мрачный подарок к торжеству: и Мера покачала головой, и заплакала, и, наконец, стала подшучивать над ним, что всегда успокаивало Нэаля – и он улыбнулся, чтобы доставить ей удовольствие. Все утомляло его, и ему казалось, что с него довольно зимы. Ему снился хутор меж холмов – пустые зимние сады, путешествия к амбару по колено в снегу и запах хлеба на пути домой.
Он стал обузой, а именно этого Нэаль боялся больше всего. По большей части он лежал в зале. Его сыновья и дочери ухаживали за ним – ибо своих дочерей он тоже намеревался выдать замуж, несмотря на их юный возраст, и уже разослал гонцов: одну он предполагал отдать в Бан, а младшую выдать за одного из мрачных сыновей Дру – о лучших партиях он и не мечтал. Так что даже в угасании его забота простиралась далеко, на много лет вперед. И Мера изумляла его своей привязанностью, ибо, казалось, она никогда не любила его и была ему женой по привычке; ведь и его нежность была лишь привычкой. Единственное, что печалило его, что он всегда был в разъездах, занимаясь то тем, то сем ради нее и детей, и так и не узнал такой простейшей вещи.
Любил ли он ее? Нэаль не был уверен, что вообще испытывал любовь, которой заслуживало то, что окружало его, он просто делал то, что должно, за исключением короткого рывка – всего лишь нескольких лет, прожитых им для себя. К ним-то и возвращался он памятью, ища защиты. Но ему страшно повезло, что он снискал столько любви к себе, выполняя свой долг.
В его памяти мало что осталось от жизни на хуторе. Весь хутор ему казался сном, а воспоминания об Эшфорде и вовсе потускнели, как и Дун-на-Хейвин, да и стены самого Кер Велла. Единственной реальностью казались костер и рыба и тень меж дубами; и, как ни странно, ему не было страшно на этот раз. И сморщенное коричневое личико с глазами, как стоячая вода, не пугало его.
«О человек, – говорило оно, – о человек, возвращайся».
Нэаль Кервален умирал. И больше это было не скрыть. Ан Бег совершил набег на границы, но преждевременно – Скага изгнал их прочь и преследовал до их собственных владений, пока горе и тревога не заставили его повернуть назад. Ибо Скага проводил в зале дни и ночи, расставив по всей стране вооруженных людей и приказав фермерам жечь костры, если кто-нибудь их потревожит.
И Эвальд видел, что все было сделано верно, как если бы распорядился сам Нэаль. А может, это и были его приказы, которые он отдавал тому, кто считался его правой рукой и даже душой, когда приходил в себя.
Тогда приехал Дру, хоть и стояла еще зима и морозы были еще слишком крепки, чтобы появиться зелени. Он поднимался вверх по Керберну с таким количеством воинов, которое могло отразить при случае любое нападение – как холодный ветер обрушился он с южных высот, так что патрульные посты, не узнав его, сначала подали сигнал тревоги. Но со стен разглядели его знамена – синие с белым, и крики радости впервые за много дней заполнили Кер Велл.
Эвальд сверху смотрел, как они въезжают в ворота. Он знал, что его отец не ошибся в Дру – тот не стал тратить время на гонцов, и впервые Эвальд ощутил нежность к этому костлявому безумцу. Они пришли со звоном оружия и блеском копий и ожидали приема; но среди них вышагивал пони с заплетенной лентами гривой, на котором ехала девушка, завернутая в плащ.
– Мередифь, – прошептал Эвальд и бросился вниз со стены, словно увидел нечто такое, о чем лучше забыть. Душа его не лежала к свадьбе. Только не сейчас, сейчас – ни за что.
Но «да» сказал его отец, когда Дру вошел в зал.
– Да, спасибо, старый друг.
И сознание Нэаля было ясным, по крайней мере, в этот вечер.
И Эвальд познакомился со своей невестой – худенькой девочкой, одежда висела на ней, а в глазах читалась тревога. Мера, занятая своими мыслями, не могла уделить ей времени, и Эвальду пришлось занимать девушку и нашептывать ей любезности. Но он был благодарен уже за то, что она привезла с собой свою кормилицу, чтоб та заботилась о ней.
– Жаль, – проговорила Мередифь тихо, как мышка, – жаль, что не успели дошить мое лучшее платье. Ведь это мне не идет.
Но все это было слишком далеко от Эвальда, хотя он увидел, как она покраснела, и то, как она юна.
– Это хорошо, что ты приехала раньше, чем обещала, – промолвил он. – Это самое важное.
Мередифь подняла голову и с признательностью взглянула на него.
Она не была похожа на его мечту, но в ней не было и ничего такого, чего он страшился, это была смышленая девочка. И вправду, она быстро подняла наверх свой багаж, устроилась в комнате и спустилась вниз, чтобы помочь устроить своего отца, и бегала туда и обратно то с тем, то с другим, помогая прислуге и отдавая распоряжения так ловко, что вся свита была накормлена, в то время как его мать воспользовалась предоставленной ей передышкой и просто сидела у изголовья отца.
И Эвальд пробыл с ними сколько мог, но Нэаль не шевельнулся за весь вечер – он спал, и, казалось, крепче, чем обычно.
– Ступай, – сказала ему Мера. – Дру сказал, что завтра свадьба. И отец будет рад узнать об этом. Она славная девочка, правда?
– Славная для нас, – ответил Эвальд, душа которого как будто занемела, но Мередифь уже завладела его мыслями, как она завладела замком, потому что так должно было быть. – Да, славная. – Он не спускал глаз с лица Нэаля. Потом он повернулся и пошел к дверям, где, суровый и осунувшийся, неотлучно стоял Скага.
– Он спит, – сказал он Скаге.
– Пусть так, – ответил Скага. И ни слова больше.
И Эвальду что-то подсказывало, что он не должен уходить сегодня.
Он спустился в оружейную, где горел очаг, и помедлил там в ночной темноте, глядя на угасающий огонь. Из двора и бараков, где устроились люди Дру, почти не доносилось никаких звуков – вокруг стояла тишина.
Лишь цокот копыт у стены чуть слышно раздавался из сумрака – так тихо, что можно было подумать, это снится ему, если бы глаза у него не были открыты. Эвальд почувствовал, как будто волосы у него стали дыбом, и на мгновение такая тяжесть навалилась на него, что сбросить ее было невозможно.
Затем послышалось царапанье по камню, и это было уже слишком. Он встал, завернулся в плащ и вышел прочь, стараясь не шуметь. Он поднялся на стену, ступая как можно тише и все еще сомневаясь, не сыграл ли шутку с ним его слух.
И вдруг темный комок вспрыгнул на стену – волосатое существо с огромными руками и глазами. Эвальд приглушенно вскрикнул, и оно спрыгнуло вниз.
– Кервален, – пропело оно. – Я пришел за Керваленом.
Эвальд кинулся на него, но существо было слишком ловким и отскочило в сторону. Тогда Эвальд бросил нож ему вслед. Раздался вой, существо нырнуло через стену в ночную мглу, и тут же отовсюду раздались крики: «Огня! Огня!»
Скага добрался до него первым.
– Какое-то волосатое существо, – воскликнул Эвальд, – что-то темное явилось за Керваленом; оно сказало, что пришло за ним. Я бросил нож в него, и оно спрыгнуло вниз.
– О нет, – вскричал Скага. И больше ничего, ибо бегом Скага бросился к лестнице, но это «нет» прозвучало с такой болью и с таким ужасом, словно ему была известна природа этого существа. Эвальд поспешил вслед за ним, но Скага крикнул: – Оставайся со своим отцом, – и исчез.
Эвальд замер на лестнице. Он услышал, как открылись малые ворота, услышал удаляющийся цокот копыт и ринулся к стене, чтоб посмотреть. То была пегая кобыла с кем-то на спине, за ними к реке меж деревьями мчался Скага.
– Дру! – закричал Эвальд во двор. – Дру!
Оно остановилось, маленькое и беззащитное. Кобыла убежала неведомо куда. И Скага, переводя дыхание, опустился на корточки рядом.
– Железо, – плакало оно, – жестокое железо. Я истекаю кровью.
– Пойдем назад, – промолвил Скага. – Ты приходил за ним? Возьми его с собой.
В ответ тот покачал косматой головой и вздрогнул всем телом в смутном лунном свете, льющемся сквозь листья.
– Граги жалеет его. Жалеет тебя. О, поздно, слишком поздно. Его удача иссякла. О, горькое железо.
Скага оглядел себя, свое оружие и отложил меч.
– Это был его сын. Он не понял, он никогда не видел тебя. О Граги!
– Он ушел, – промолвил Граги, – ушел, ушел, ушел…
– Нет, не говори так! – воскликнул Скага. – Да будешь проклят ты за эти слова!
– И Скага облачен в железо. О, Скага, бойся леса, бойся леса. Граги уходит туда, куда и ты мог бы пойти, но никогда не пойдешь. Бойся встречи. Ты никогда не был таким, как твой господин. Элд убьет тебя в день встречи. О, Скага, Скага, Скага, как они оплакивали твой уход. И Граги плачет, но он не может оставаться здесь.
И все исчезло – ни тени, ни колебания ветвей, остались лишь лунные блики на реке.
И Скага побежал со всех ног, помчался к Кер Веллу.
– Он умер, – сказал ему Эвальд, когда тот вернулся в замок. И Скага, войдя в зал, склонился и зарыдал.
И настало время похорон и траура, и Дру оставался в замке, охраняя Кер Велл от врагов. Эвальд с неотлучным Скагой вершил суд, приказывал сделать то и это в близлежащих землях, выставлял посты и охрану и принимал присягу от приходящих.
Даже от древнего Талли пришло послание, которое лишь Дру смог объяснить.
– Король, – удрученно сказал Дру, и лицо его еще больше помрачнело, – эта смерть отняла у нас время. Если б твой отец был жив и силен, но его нет. Обеты верности должны быть снова подтверждены.
– Отошли гонца, – ответил Эвальд, – и скажи, что я сын Кервалена и госпожи Меры и никого другого.
– Так я и сделал, – сказал Дру.
И в другой раз Эвальд сказал:
– Ты не можешь вернуться в свои земли, не сдержав обещания, данного моему отцу. И я буду рад твоей дочери.
И это была правда, ибо Мередифь обосновалась в самом сердце Кер Велла, став утешением его матери и ему самому, и если это была не любовь, то, по крайней мере, сильнейшая потребность. И если бы ему пришлось на коленях молить о руке Мередифи, он был готов и на это; к тому же это было волей отца, которую он стремился выполнить во всем.