– Да, близится время, – сказал Дру.
И так Кер Велл отложил свой траур по весне. Все было так же – высились камни, и росла трава, и распускались цветы: фиалка и рута.
И плющ сплетался в лесу, меж забытыми костями.
IX. Лето и встречи
Лето пришло в Старый лес – серо-зеленые листья прикрыли скрюченные стволы и украсили искривленные сучья. Они были упрямы, эти старые деревья, и продолжали упорно цепляться за свое существование на краю долины. Здесь, у холмов, покоились гнев и долгая память. Деревья шептались, склоняясь друг к другу, как старые заговорщики, а дожди приходили и уходили, и сменялись смертные солнца, и тени скользили меж корней среди колючек и зарослей. Ни одно существо из Нового леса не вступало сюда без страха и ни одно не оставалось на ночь – ни беглый заяц, щипавший цветы на краю леса, ни олень, что принюхивался дрожащими черными ноздрями и убегал прочь, предпочитая попытать свою удачу против человеческих охотников. Ни самое измученное, ни самое отважное существо, рожденное под смертным солнцем, не могло полюбить Элдвуд… но в нем блуждали свои олени и зайцы – туманные странники с темным, отрешенным взором, быстрые, как стрела, и не созданные для охоты.
Изредка лес словно встряхивался, сбрасывая оковы сна, когда луна не была такой жуткой и ярко-белой. Середина лета была таким временем, когда по ночам собирались призрачные олени и появлялись такие птицы, которых нельзя было увидеть днем, и ненадолго Элдвуд забывал свой гнев и мечтал.
В такую ночь, одну из многих одинаковых ночей, по зову сердца вышла Арафель – желания ее достало на то, чтобы связать кажущееся и действительное, чтобы выскользнуть из течения ее времени, ее солнца и луны, сиявших более прохладным и зеленоватым светом, из памяти деревьев и лесов, из их воспоминаний о том, какими они были или какими они могли стать. С собой она принесла нездешний свет, струившийся за ней. Цветы, никогда бы не раскрывшие своих бутонов, расцветали этой волшебной ночью от ее присутствия. Она оглядывалась и прикасалась к лунно-зеленому камню на своей шее, хранящему в себе частицу ее сердца, и вздрагивала от прохладной сырости мира, уже позабытого ею. Олени и зайцы, которые, подобно ей, блуждали туманными путями, мелькали то здесь то там, осмелев от ее присутствия.
Когда-то в такие ночи, как эта, здесь были танцы и веселые пирушки, но арфы и свирели давно затихли, а музыканты ушли далеко за серое холодное море. Камень на ее шее откликался лишь воспоминаниями об этих песнях. Арафель вышла в эту ночь лишь из любопытства, по зову памяти. Смертные годы летели быстро, и сколько их прошло с тех пор, как гнев и горе ее утихли, она не знала. Она была в унынии. Ей больно было видеть лес столь изменившимся, задушенным колючими лианами. Огромный холм, поросший дурманом, высился на том месте, где в старое время ее народ танцевал средь высокой травы и высоких прекрасных деревьев. Этой ночью Арафель подошла к старому танцевальному кругу и положила руку на невозможно древний дуб, сила полилась сквозь пальцы – и старое сердце его зазеленело, и тоненькие почки набухли на концах ветвей. Такое волшебство в ней сохранилось еще, оно было естественным, как дыхание.
Но звезды над головой прежде светили ярче. Разрозненные облака плыли по небу. Она взглянула вверх, и ей захотелось, чтобы их не стало, чтобы все было, как тогда. Олени и зайцы смотрели вверх своими огромными туманными очами, как будто небо и впрямь очистилось. Но вскоре клубы облаков примчались снова, и ветер затянул ими синеву неба.
– Давно, – прошептала Смерть.
Арафель обернулась, сжав свой камень, ибо у самого круга появилась черная тень, мрак, опустившийся рядом с деревом, погубленным молнией, и гнусные шепотки зазвучали вокруг.
– Давно тебя не было, – промолвила госпожа Смерть.
– Уходи отсюда, – попросила Арафель. – Это не твоя ночь и не твое место.
Смерть шевельнулась. Вздрогнули олени и неуверенными шагами двинулись поближе к Арафели, вдыхая влажный воздух, который всегда пах сыростью в этом лесу.
– Много лет ты не появлялась здесь совсем, – заметила госпожа Смерть. – И я гуляла здесь! Разве мне нельзя было? Здесь были мои охотничьи угодья. Что ж мне теперь – уйти?
– Мне все равно, что ты будешь делать, – ответила Арафель. Ей было так одиноко, что даже этот разговор притягивал ее. Она уже спокойнее взглянула на тень, посмотрела, как та расползается и устраивается на расколотом пне среди колеблющихся кустов. А у ног хозяйки пристроился еще какой-то мрачный сгусток, похожий на пса. Он опустил свою чернильную голову, зевнул и прерывисто задышал в темноте, повергнув в трепет оленей и зайцев.
– Не надейся остаться здесь, госпожа Смерть. Это я говорю тебе.
– Гордячка. Госпожа паутин и лохмотьев. Старый дуб сегодня помолодел. А другими ты не хочешь заняться? Или может… в тебе иссякают силы?
– Корни у него уходят в нездешний мир, у этого старого дерева, и в нем гораздо больше всего, чем кажется. Не трогай его. Есть вещи, которые могут навредить даже тебе, госпожа Смерть.
– Много лет, много зим ты пренебрегала этим местом. А теперь ты снова обратила сюда свой взор. Что привело тебя сюда?
– Разве нужны мне причины, чтобы прийти в свой лес?
– Элдвуд стал меньше в этом году.
– Он все время уменьшается, – сказала Арафель и внимательнее присмотрелась к тени, впервые различив намек на руку, кисть, но ничего похожего на лицо.
– Старый друг, – позвала Смерть, – пойдем погуляем со мной.
Арафель насмешливо улыбнулась, но улыбка исчезла с ее лица, когда она увидела протянутую руку.
– Выскочка, какое мне дело до тебя?
– Ты посылала мне души для охоты, Арафель. И я забирала их, когда догоняла, но какой в них толк? Ни благодарности. Ни радости тем паче. Зачем я пришла? Что ты видишь со своей стороны Элда? Что там такого, что мне не суждено увидеть? – Тень приподнялась, и пес тоже встал. Подобие руки все еще тянулось к Арафели. – Пойдем со мной, – чуть слышно позвала Смерть. – Разве не создана эта ночь для дружбы? Прошу тебя – пойдем со мной.
Олени бросились врассыпную, зайцы в испуге кинулись прятаться. Но пес не трогался с места, лишь часто дыша во тьме. И вдруг из чащобы послышались цокот копыт и шуршанье, и смутные своры начали сгущаться вокруг.
Ветер возник в кронах деревьев. А в небе, там, где сияли звезды, выросла черная кромка тучи. Арафель перевела взгляд с неба на деревья, в которых плавали тени и шепотки нарушали покой.
– Отошли их, – сказала она, и тени исчезли, а ветер спал. Лишь сгусток тьмы да леденящий дух говорили о том, что сама ночная гостья все еще здесь.
Они пошли прочь из круга и дальше, дальше, все глубже в мир, населенный людьми, – нелепое содружество – эльф и одно из наименее чтимых человеческих божеств. Смерть была неразговорчива. Им не хотелось говорить – ни Арафели, ни ей. Арафель не боялась ее, ибо эльфийский народ никогда не подчинялся ей: когда они не могли совладать со своими ранами, они просто уходили в тот мир, где смерти не было и куда она не могла дотянуться. Теперь уж никого из них не осталось, а Арафель все была тут; они ушли далеко за море, но Арафель не была готова последовать за ними. Она была последней и слишком любила лес, чтобы поддаваться отчаянию. А может, ее удерживала здесь привычка или гордость – ее народ всегда был горд. Или она правда всем сердцем прикипела к этому лесу. Откуда было Смерти знать, что заставляет эльфов поступать так или иначе?
Арафель шла человеческой тропой, не удаляясь под свою луну. Смерть не могла за ней последовать в иной мир, и не следовало ее дразнить. Она оставалась любезной с ней, с этой охотницей, хранительницей ее леса, пока она была в отлучках, которая явилась вместе с человеком и полюбила этот лес больше других мест на земле. Смерть показывала Арафели ее владения – огромные вековые деревья, которым было не так-то просто умереть, ибо корни их уходили в тот, другой Элд. Арафель видела их иные образы, отражающиеся под этой луной, и, находя время от времени какое-нибудь опасно увядающее дерево, лечила его своей силой.
– Ты мешаешь моей работе, – укоряла ее Смерть.
– Только в своих владениях, – ответила Арафель и снова взглянула на тьму, в которой, казалось, брезжили два слабых огня. – Раз уж я не ушла со всеми, то буду залечивать язвы Элда, что появились по вине людей. Неужто ты думаешь, госпожа Смерть, что я растрачу всю свою силу? Или этого ты и дожидаешься? Ты думаешь, мой род может умереть?
– Поживем – увидим, – отвечала Смерть спокойным тихим голосом. И что-то, похожее на рукав, всколыхнулось в широком жесте. – Ты все здесь можешь исправить, изгнать людей, взять под свою власть и править.
– А после умереть, как водится.
– И умереть, – еще тише откликнулась Смерть.
Арафель улыбнулась, почувствовав тоску той.
– Девчонка.
– Возьми меня с собой, – попросила Смерть. – Дай мне хоть раз увидеть то, что ты видишь. Дай мне увидеть тебя такой, какая ты есть. Покажи мне… ту, другую землю.
– Нет, – вздрогнув, ответила Арафель и ощутила легкое прикосновение к своей щеке.
– Не надо, не надо ненавидеть меня, – взмолилась Смерть. – К чему меня бояться? А все боятся… кроме тебя.
– Оставь свои надежды. Мой род тает от ран.
– Но разве может что-нибудь ранить тебя! – воскликнула Смерть. – Нет, Арафель. А значит, ты прикована в этому месту и разделишь судьбу Элда.
– Многое может ранить меня, – возразила Арафель, глядя туда, где, по ее представлениям, у Смерти должно было быть лицо. – Только не ты.
– Разве что когда все леса умрут. Разве что когда все, питающее тебя силой, исчезнет. Ты будешь долго жить, моя госпожа увядающих деревьев, но не вечно.
– И все равно я обману тебя.
– Возможно, – прошелестел дрожащий шепот. – Знаешь ли ты, куда ушел твой народ? Известно ли тебе, хорошо ли то место? Нет. А со мной ты знакома. Я привычна и проста. Мы старые друзья, ты да я.
– Мы приятели, но не друзья.