И с ветром в ночь пришло сияние: друг за другом, как луны, летящие над землей, гремя копытами и полыхая гривами, они бежали вместе, как то и было всегда.
– Финела! – приветственно воскликнула Арафель. – Аодан!
В завываниях ветра примчались к ней эльфийские кони, с раскатами грома они окружили ее; и бледная Финела подошла к ней и дохнула огнем из бархатистых ноздрей, и взглянула, как олень, глазами, широко распахнутыми и дивными. Аодан вдохнул ветер и потряс головой во всполохах молний, и ударил копытом землю, и та содрогнулась.
– Нет, – печально промолвила Арафель. – Его нет здесь. Но я прошу, Аодан.
Сияющая голова склонилась и вновь приподнялась. Она пристегнула к поясу меч и взяла доспехи Лиэслиа. И Финела, заржав, подошла к ней. Она ухватилась одной рукой за сверкающую гриву и вскочила на скакуна, Финела взрыла землю и повернулась, и Аодан последовал за ней. Шаг становился все шире, и ветер мездрил деревья, сминая траву, и молнии, треща, полыхали в гривах и ее волосах.
– Кер Велл, – промолвила им Арафель, и Финела легко побежала над землей. Туман стелился перед ними, но ветер разогнал его, и молнии вспороли его, обнажив очертания, давно затерянные в нем, верховья Аргиада и контуры завядших деревьев. Тени, захваченные врасплох, разбегались в ужасе, завывая на ветру под равномерные раскаты грома, цепляясь за разлетавшиеся клочья тумана.
Молния ослепила Кер Велл, заплясала в небе под рокот грома… и замерла, и лошади остановились, и наездница взглянула на хаос, на ворота, грозящие рухнуть, и бегущих людей, пораженных тем, что явилось в их гуще.
– Киран! – закричала она. – Я здесь!
И Киран поднялся со своего места у очага, и более его уже не было, не было и руки Бранвин, чей голос в отчаянии взвился ему вслед.
Он стоял во дворе, и камень горел, как огонь, у его сердца, и молнии трещали вокруг него… и сны становились явью.
Арафель соскользнула с коня, сияя серебряными доспехами, и обеими руками протянула ему такие же. Он взял и надел их, пристегнул к поясу эльфийский меч, но сердце его было холодно, и холод пронизал все его нутро, и молнии окружали их. Человеческий день был серым и облачным, но они стояли в ином мире, и эльфийская луна светила на них бледно-зеленым светом; ночь шла своим чередом – спутница бури, и из двух коней он узнал, что один принадлежит ему.
– Аодан, – назвал он скакуна по имени. – Аодан. Аодан. – И конь подошел к нему и застыл в ожидании.
– Еще не пора, – промолвила Арафель, ибо вокруг них были и другие – люди, заслонявшиеся от ветра, – женщины, дети и раненые, на чьих испуганных лицах отражалось сияние. Они ей не сказали ни слова; и она тоже не удостоила их речью. Рядом с Кираном она тронулась к воротам, и эльфийские кони шли за ними.
– Скага, – промолвил Киран, указывая рукой на стену.
– Скага, – повторила она, и старый воин взглянул вниз, на его лице отразилось смятение.
– Мы молим вас – сделайте все, что сможете, – сказал Скага.
– Помни, Скага, о чем ты сейчас попросил. У тебя есть всадники – приготовь их, чтобы они выехали вместе с нами, если смогут.
Отзвучало несколько ударов сердца, а старый воин все стоял. Он был умудрен и боялся их. Но затем он созвал своих воинов и спустился по лестнице, и принялся отдавать распоряжения мальчикам, и приказал седлать лошадей. Арафель стояла спокойно, потом задумчиво сняла с плеча лук и натянула его. Она могла бы подняться на стену и помочь им оттуда. Но железные стрелы летали стаями, и это она всегда успеет.
– Помни, – сказала она Кирану, – когда скачешь иными путями, ты неуязвим для железа, но и сам не можешь поразить человека. Перемещайся то туда, то сюда – это умнее всего.
– Мы можем погибнуть, не так ли? – ответил Киран.
– Нет, – сказала она. – Ты не погибнешь, пока на тебе камень. Ты можешь лишь растаять. У каждого своя судьба, Киран. Смерть здесь, на поле. Шагни в иной мир, и ты увидишь ее. Предоставь людей мне – они сами хотят кровопролития. Во мне больше добра, чем ты даже можешь себе представить. Стрелы – оставь их, – они слишком страшны для людей.
– Тогда что же мне делать?
– Езжай со мной, – тихо проговорила она. – Мудрость должна управлять рукой, иначе верх возьмет безрассудство. Чу, они уж готовы.
Воины и мальчики выводили лошадей из замка – цокот стоял во дворе, защитники оставляли укрытия стен, направляясь к воротам. Аодан слабо заржал, и Финела приветствовала их также, и смертные скакуны, сбившись гурьбой, прядали ушами и втягивали воздух. Но Арафель пошла между ними и, прикасаясь по очереди к каждому, называла их истинными именами и успокаивала их.
– Это Белянка, а это Прыгун, – говорила она наездникам. – Зовите их верными именами, и они будут ваши.
Люди смотрели на нее, но никто не осмелился задать ей вопрос, даже Скага, владелец Белянки.
Арафель взглянула на ворота, сотрясавшиеся под напором тарана. Финела подошла к ней ближе, опустила голову и нетерпеливо потрясла ею.
– Не оставляй меня, – попросила она Кирана. – Ты заклинанием призвал мою помощь; я не заклинаю, я просто прошу.
– Я с тобой, – ответил он.
– Скага, – приказала она. – Вели открыть ворота. – И тихо добавила Кирану: – Обычно люди видят лишь то, что хотят, и не замечают нас. Даже эти нас видят превратно. Впрочем, им это на благо.
– А я? – спросил Киран. – Вижу ли я тебя такой, как ты есть?
– Я не могу знать, – откликнулась она. – Но я знаю тебя. И ты обладаешь властью призвать мое имя. На это способен лишь тот, кто обладает истинным видением.
Он ничего не ответил. Арафель схватила Финелу за гриву и вспрыгнула ей на спину. Киран влез на Аодана, и конь вздрогнул и вскинулся, и ноздри его затрепетали, ибо это был не его наездник. Но он видел сны, и Аодан был их частью. Финела тряхнула головой, и поднялся ветер.
XVIII. Битва перед воротами
Ворота подались со стоном и треском щепок, когда отодвинули подпорки, удерживавшие их, и распахнулись створы. Киран почувствовал, как конь его метнулся в сторону, легкий, как пух чертополоха, и пряданул ушами в сторону неприятеля: ему не нужны были ни узда, ни удила. Аодан поднял ногу и двинулся с такой же легкостью, как ветер, овевавший их, и копыта его опускались с грохотом грома. Молнии раскалывали небо, и волосы и гривы летели по ветру. Арафель ехала рядом с ним на белой кобылице в свете эльфийской луны, нога в ногу с Аоданом.
И враг, навалившийся на ворота, увидел их, и страх отразился на освещенных молниями лицах, и воздух сотряс протяжный жуткий вой. Они бросали оружие и пытались бежать, но подступавшие сзади орды теснили их вперед и вперед.
– Следуй за мной! – сказала Арафель, и Финела растаяла, как только она вынула серебряный меч. Киран прильнул к Аодану, и тот метнулся в иной мир.
А затем наступил ужас. Боль пронеслась мимо: то было железо, лезвие, что должно было пронзить Кирана, не могло нанести вреда, пока тот был подобен тени. Арафель бросилась на этого человека: она явилась из иного мира и тут же исчезла обратно, но серебряное лезвие принесло смерть. Люди и смертные лошади двигались медленно и становились медленнее с каждым мгновением, лишь эльфийские кони неслись своей ровной и устрашающей поступью вскачь, не касаясь земли. Киран держал в руке меч обнаженным, но сноровка покинула его: он ударил и промахнулся, и снова ударил. Камень пел в его душе, и холод сковывал его сердце; Аодан, чувствуя это, рванулся вперед, и гром запел еще громче. Рядом неслись и другие создания – скачущие контуры псов, большое и черное облако лошади и абрис наездницы на ее спине. В страхе Киран потянулся к луку.
– Нет, – промолвила Арафель. – Не трогай их.
Смерть отстала, свернув по дороге, и Киран, оглянувшись, увидел Скагу и прочих воинов в их медленном и неуклонном продвижении вперед. Всполохи молний выхватывали раздувающиеся плащи и летящие волосы. Арафель окликнула его, и эльфийские кони замедлили шаг. Кругом мелькали люди, все быстрей и быстрей – тенями они проносились мимо, не задевая Кирана и Арафель. Железо рубило болью и ядом, но кони соскальзывали в иной мир и вновь возникали в этом, только чтобы не сбиться с пути.
«Мы лишь тени на этой земле, – думал Киран, – и не ведаем, для чего мы созданы», – ибо между вспышками иного мира стоял лишь серый день, и не было там войск, лишь незнакомый ровный пейзаж без ферм, без войн, без людей.
И все же не пустынный. Взревел рог, и из-под копыт эльфийских скакунов брызнули мелкие твари – одни прелестные, другие злые, а облик третьих и вовсе был неразличим. Чье-то оружие скользнуло по кольчуге Кирана, и надо было принимать бой. Киран ударил мечом и увидел Арафель, окруженную сворой теней, слетавшихся из густеющего воздуха. Она исчезла, и он решил, что ей конец, но тени хлынули за ней в ее ничто.
– Вперед! – крикнул он Аодану, и конь скакнул за Арафелью в смертный день. Теней здесь не было – они попрятались или изменили вид. Арафель рубила людей – страшный сон, от которого стыло сердце Кирана… «Я один из них», – кричало все его нутро; но в нем уже пробуждалась иная душа, наполняя его тело.
«Сдавайся, уступай», – пел камень в его сердце, твердя о его человеческой беспомощности перед таким оружием.
Киран старался победить этот голос и вернуться, желая жить. Аодан перестал слушаться его и начал дико метаться в нарастающем ветре, и кошмары мелькали все быстрее с обеих сторон. И гнев поднялся в нем при виде безобразных тварей, что вились, искажаясь, вокруг него, то был зов древней вражды.
– Лиэслиа! – в ярости орали они; и гнев усилился в нем, наполнил его сердце и поднял его руки к борьбе. Он закричал, и сам не понял, что это был за крик. Аодан послушно подскочил и понес его вперед, пока Киран доставал стрелу и натягивал эльфийский лук. И воздух забурлил от урагана – то понеслась стрела, оперенная светом и с наконечником изо льда. Твари с воплями бросились врассыпную, и ветер подхватывал их. Рядом вспыхнул свет, превратившийся в Финелу и ее наездницу, и он увиде