Слез уже не было у него на глазах, но боль разливалась повсюду. В нем ощущались одновременно гордыня и смирение, и это печалило ее еще больше, чем слезы.
– Ты не понимаешь, – промолвила она. – Я всегда слышу твой голос.
– И никогда не приходишь.
– Время… оно иначе течет для меня. Сейчас я смогла прийти и оставила все… О, поверь мне, мой добрый друг, – приходишь ты или уходишь, ты никогда не идешь по Элду в одиночестве.
– Многие годы я мечтал хоть о слове, – простосердечно признался он, нахмурив брови. – Хотя бы о слове, если нельзя просить о большем. – Он нежно поворошил детские волосы, опустив голову, и вновь открыто взглянул на Арафель. – Но теперь мне не о чем просить. Это все, о чем я мог мечтать.
– Ты звал меня иначе на этот раз. И я почувствовала это. Ах, Киран, как я бежала, как бежала. Мне всего не передать тебе, нет, не сейчас. И не думай, что твое появление мне безразлично.
– Значит, им грозила опасность.
– Они справились с ней гораздо лучше, чем многие другие. Они многое унаследовали от своего отца. – Она увидела, как снова в Киране вспыхнул страх, и прикоснулась к его руке. – Глупая русалка – они опаснее всего для детей. Держи их подальше от леса. И сам… о, мой друг, не надо больше ходить в лес. Лучше я сама приду к тебе. Жизнь его стала темнее, чем прежде, и многое в нем изменилось.
Он всегда был прозорливее многих. Страх просочился туда, где раньше таилась боль.
– Что изменилось?
– Не место здесь говорить об этом. Чу, Бранвин зовет.
– Бранвин. – И тысяча забот нахлынула на него, углубив морщины на лице. Он обнял детей и попытался встать, но Арафель была проворнее и положила руку на его плечо.
– Позволь мне взять девочку, – промолвила она, – и пойдем со мной.
Он передал ей дочь, и Арафель взяла ее в свои объятия, укрыв плащом, Киран же взял сына и встал.
Это был легкий полет меж тенями, мгновенное перемещение. За дымкой тумана возникли стены Кер Велла и выступили из сумрака на дневной свет.
– Вот они и дома, – промолвила Арафель, а дети уже начали тереть глаза руками, словно просыпаясь от обычного сна. Она поставила Мев на ноги, поддерживая ее, и посмотрела ей в лицо.
– Все в порядке?
Мев моргнула и сонно кивнула. И Келли проснулся и обнял отца за шею, когда Мев, увидев сразу и отца, и свой дом, кинулась к нему с распростертыми объятиями.
– Они знают, что я – Чертополох, – промолвила Арафель, начав растворяться в ночи своего мира. – И это к лучшему.
– Возвращайся! – крикнул ей вслед Киран.
Она помедлила, наполовину озаренная солнечным светом.
– Возвращайся скорей.
– В Кер Велл? Хорошо, если ты хочешь. Я приду сегодня… Да, я приду. Пора. Жди меня на восходе луны.
Дети не успели моргнуть, как она исчезла, и они тут же затараторили о водных лошадях и речных русалках, о лесных тропах и чудесных избавлениях. И Арафель продолжала их слушать, удаляясь своими путями.
– А потом она велела ей уйти обратно, в реку, и мы испугались, вспомнив, что ты говорил нам о незнакомцах, – рассказывала Мев отцу. Слова застряли у нее в горле, когда она вспомнила о том, какой ей был предложен выбор, ибо он слишком глубоко запал ей в душу, был слишком черен и слишком велик для ее маленького сердца, чтобы говорить об этом кому-либо, а менее всего тем, кого она любила. Но так или иначе, она добралась до конца своего рассказа, упомянув и имя существа; и Келли поведал то же самое. Но Мев теперь стала другой; она уже никогда не сможет быть такой, как была, – узнав, что такое выбор; и Келли уже никогда не будет прежним; и она поняла это, глядя на своего отца, и испугалась, но в душе знала, что поступает верно. Она выросла совсем не так, как того ждала, но об этом нужно было молчать.
И Киран, не будучи слепым, увидел, как тайны свили свои гнезда в его детях.
– Вы были с Ши, – промолвил он и почувствовал прилив отчаянной ревности к тем, кого любил больше всего на свете. – И ваши рассказы не для простых ушей. Есть такие, кого вы можете напугать ими, понимаете? Будьте мудры и молчите об этом. – И он взял их за руки и повел к воротам Кер Велла.
И со стен затрубил рог, будя эхо в холмах. Потерянные были найдены, и все ушедшие на розыск могли вернуться из лесу домой. И вслед за эхом послышались звуки других рогов из леса и с берегов реки – услышавшие охотники передавали сигнал дальше.
Женщины выбежали им навстречу из ворот, и впереди всех бежала Бранвин, которая стояла на стене, всматриваясь в ту часть Элда, который запал ей в душу с давних времен. Она бежала им навстречу – и косы ее растрепались, юбки полоскались по ветру, скользящие ноги едва касались камней. Она схватила в объятия своих пропавших детей и заглянула в их лица, и посмотрела на Кирана, и разрыдалась.
– Они были с ней, – гневно промолвила Бранвин. – Я так и знала, я так и знала…
– Нет. Они не были с ней, – ответил Киран. – Но она отыскала их.
Щеки Бранвин сделались смертельно бледными, и она застыла в смятении. Стоя на грязных камнях на коленях, она взяла в руки лицо Мев, а потом Келли и заглянула им в глаза и, наконец, в отчаянии перевела взгляд на Кирана, ибо ответом ей было лишь молчание. Подбежала Мурна, утирая нос и глаза и моля о прощении.
– Это вы должны просить прощения у Мурны, – строго сказал Киран своим детям. – Вы убежали от нее, как я слышал.
Мев мрачно присела в реверансе, с трудом шевелясь в объятиях своей матери, и Келли прошептал:
– Прости, Мурна.
Киран оглядел собравшихся и почувствовал, что, кроме детей, толпа отмечена тишиной.
– Спасибо, – промолвил он. – Все вернулось на место. Потерянное нашлось. – Он положил руку на плечо сына, а Бранвин взяла Мев на руки, и они вошли в ворота замка, которым Киран владел как господин последние десять лет.
II. Кер Велл
Бранвин рыдала в верхнем зале Кер Велла, прижав руки к лицу и свернувшись в комок в кресле перед очагом. К ее чести рыдала она в одиночестве – дети были в своей комнате с Мурной, а муж со своими людьми у ворот, ибо это были слезы ярости, беспомощности и многолетнего страха.
Она ненавидела Элд. И эта ненависть была рождена не гневом, хотя и пропитана им, ибо Бранвин ощущала себя обманутой. Когда-то ребенком она его любила всей душой и потому-то стремилась уберечь от него детей, движимая больше, чем инстинктом. Лес и она были врагами, но потаенными, неявными, ибо все, что она любила, было связано с Элдом: ее муж, ее дом и, наконец, ее дети. Она видела, как пляшет свет и мелькают зеленые листья на всем, к чему она прикасалась, и этот свет был лишен плоти: она не могла укрыться от него или схватить в руку, и любые шторы и ставни были бессильны против него. Он проникал сквозь трещины, и ветер, долетавший из лесов, дышал колдовством, куда как более могущественным, чем ее смертная жизнь.
Что-то коснулось ее детей, какая-то часть Элда удерживала их сегодня, и Бранвин сжимала кулаки и вспоминала себя – словно летела в воздухе над девочкой, скакавшей на упитанном кердейльском пони, и девочка эта была ею, и летевшая сверху тоже была она, только взрослая, и она пыталась предупредить девочку: «Вернись, вернись, не доверяй им».
И здесь видение всегда обрывалось, ибо пони испуганно отскакивал в сторону. И тем ужаснее оно было, что каждый веселый шаг вприпрыжку казался сверху чудовищно зловещим, и каждое трепетание листьев таило в себе угрозу, о которой дитя и не догадывалось.
«Вернись, вернись, вернись».
Странно, но она не могла вспомнить Арафель. Умом Бранвин знала, что та существовала на свете, являя собой власть, обитавшую в самом сердце леса. Сколько раз она говорила с ней с глазу на глаз. Но лицо и голос стерлись из памяти, оставив лишь воспоминание о воспоминании, о чем-то, перевернувшем жизнь Бранвин и оставившем шрам после себя, заставляя ее усомниться в том, а было ли это на самом деле. Она никогда не признавалась в этом своему мужу, никогда не говорила об этом, ибо знала, что для него все было иначе и что Элд слишком глубоко вгрызся в его сердце, чтобы он мог его когда-нибудь забыть. Бранвин ненавидела Элд и заключала его в свои объятия, зачиная от него, от Кирана, отца ее детей, ощущая в нем зеленую тишину и мысли, которые она не могла разделить с ним, и томление, против которого она использовала все свое смертное колдовство – «останься, о, останься, не думай о ней, не слушай ветра, не вспоминай ничего».
Иногда ей казалось, что, если бы она могла представить его себе целиком, ей удалось бы получить над ним власть. Лишь раз она была в сердце Элда, войдя туда за руку с Кираном, и это все, что она видела; но и эти воспоминания протекли, как вода, сквозь сито ее памяти, и она помнила, что они с кем-то говорили, но кто это был? Еще был конь, на котором ехал Киран, а Бранвин не могла. А по правде, она даже не была уверена в том, что это был конь, и не помнила она, был ли он красив, или ужасен, лишь одно запало ей в душу, что в нем была заключена власть и что однажды ее муж ездил на нем на войну, что существо это было соткано из света и страха, а иногда память доносила легкое лошадиное сопение и цокот копыт – нет, даже не цокот, а отдаленные, слабые раскаты грома.
Она вздрогнула и взглянула на очаг, где трепетал язычок пламени, – весной они всегда поддерживали огонь в этом зале, чтобы было тепло. Воспоминания поблекли, как и положено было колдовству, которое всегда так пряталось в этом мире; поблекли для нее, хотя когда-то она все это видела и прикасалась к эльфийскому коню, и встречалась с Арафелью с глазу на глаз.
«Уйди, – надрывалось сердце Бранвин, – не возвращайся, не тревожь нас снова», ибо она знала, что все полученные ею дары и все ее счастье исходят из этого крайне ненадежного источника.
И меркли волшебные дары, как и само волшебство, в памяти своих свидетелей, кроме тех, в ком текла эльфийская кровь.
Поговаривали, что в жилах ее мужа течет кровь Ши, что он из волшебного народа. Он никогда не упоминал об этом, хотя и знал, что ей что-то известно, и все же ничего не опровергал. Значит, слухи были правдивы, и такова была его судьба. Она знала, знала, что тревожит его в самых глубоких снах, где его преследует Смерть, владевшая частью его и лишь давшая ему передышку. А случилось ли это с ним где-то в Элде на самом деле, или то был лишь кошмарный сон, Бранвин не знала, ибо все ее воспоминания текли, как зыбучий песок. Но бурная ночь и впрямь повергала Кирана в черное отчаяние, которому он давал волю, когда они оставались одни и он мог не изображать веселость, напускаемую для других.