У самой кромки тьмы ей встретился ручей, но Финела, фыркнув, отвернулась от него и топнула ногой, и этот удар пророкотал громом в ночи, отозвавшись эхом среди холмов. Что-то всплеснуло и поплыло прочь.
– Фиатас, – промолвила Арафель и услышала, что звуки замерли. – Я не в ссоре с тобой, фиатас, – прошептала она в пустоту. – Где твои братья?
– Дина Ши, – донеслось бульканье из черной воды, – они уплыли туда, сквозь паутину вод. Отпусти нас. Мы не приносим вреда.
– Твое имя – Ненависть.
Послышался легкий смех.
– Так и вас люди называют народом мира, но это имя не имеет власти над вами. Ненависть мы и Зло для людей, но этим именем не свяжешь нас.
– Выходи. Я знаю твое имя. Сказать его ветру и воде, и всем, кто услышит?
В зеленых ветвях над водой послышались шуршание и тяжелое, громкое дыхание. Черная лошадь возникла перед ними, и Финела прижала уши и оскалилась, осев на задние ноги.
– Нет, – приказала Арафель. – Я хочу видеть тебя в человеческом обличье, пука.
Лошадь растаяла, и на ее месте возник темноволосый юноша, облаченный в тень. Лицо его было угрюмо, и он обнимал себя руками, словно замерз.
– Дина Ши явилась называть имена, – промолвил он. – Но верни мне назад мою реку, Дина Ши. – Тяжелая нижняя челюсть придавала ему еще более хмурый вид; густые черные волосы ниспадали ему на плечи, закрывая почти все лицо, кроме глаз, горевших, словно уголья, из тьмы. – Ветер холодный.
– Вода еще холоднее, пука. Я честно спрашиваю: что бродит здесь в округе и как ему имя?
– Знай я, я бы сам связал его именем, – промолвил пука и передернулся от переполнявшей его гордости. – А оно знает мое, Дина Ши. О, отпусти меня. Всходит солнце, а я не люблю дневного света.
– Из какого оно рода, пука?
– Из твоего, – ответил пука и снова вздрогнул. – А теперь отпусти меня.
– Нет, пука, – промолвила Арафель, добившись от него ответа, которого больше всего боялась. – Где оно обитает?
Он указал на север, за холмы, и рука его затряслась как в лихорадке. Он начал таять.
– Шиэ, – назвала она его по имени.
И лицо прояснилось, и на нем читалась горечь.
– Я дал тебе то, о чем ты просила, Дина Ши. Но вы всегда были жестоки.
– Нет. Я лишь прошу: отведи меня туда. Я не приказываю.
Юноша откинул голову и с безумным взором уставился на нее сквозь пряди упавших на лицо волос. Бледные ноздри его трепетали в странном предутреннем свете.
– Я привязан к этому месту. Такая мудрая Ши должна была бы понять это.
– Ах, – чуть слышно промолвила Арафель, – и где же твоя душа, Шиэ?
Теперь его глаза загорелись страхом, и он еще крепче обнял себя едва видимыми руками.
– Покажи мне, – продолжала она, – Шиэ, Шиэ, Шиэ.
Он исчез. Забурлили воды и зашептались камыши на предрассветном ветру. Пука вынырнул обратно, держа на ладони маленький гладкий камушек. Взгляд его все также пылал безумием.
Она соскользнула со спины Финелы, подошла к нему и взяла эту маленькую и простую вещицу, столь непохожую на ту, что висела у нее на шее, как летняя луна, но столь дорогую для него. Если б глаза его не горели, они источили бы слезы или мольбы, но они не были способны на это.
Камень согрелся в ее руке. Он впитал в себя пламя, бушевавшее в ней, и тогда Арафель вновь отдала его.
– Будь свободен, Шиэ, – промолвила она. – Заговор снят.
Тень взметнулась, как крик, как мрак, всполох гривы и глаз, горящих огнем. И воздух запах безумием, и одним скачком тень перелетела через поток.
Финела оскалилась и прижалась к Арафели.
– Пойдем, – сказала Арафель, взявшись за гриву Финелы. – Это Шиэ, князь среди своего народа, и он укажет нам путь.
Эльфийская кобылица вскинула голову и затрясла ею, сея раскаты грома, но Арафель легко вспрыгнула ей на спину, и та двинулась вслед за тенью, мелькавшей перед ними в запоздалом рассвете.
Свет забрезжил среди клубящегося тумана, неверный отблеск, терявшийся среди стволов деревьев, которых не было в людском мире: Арафель могла бы двигаться быстрее, но с меньшей уверенностью, а ей не хотелось рисковать перед лицом опасности.
Пука то шел шагом, то останавливался, то вновь пускался дальше, встряхивая гривой: он был обречен на молчание, чтобы не потерять свою душу, которую держал во рту, принимая свой истинный облик. Но, когда свет разогнал мглу и в окружающем мире проступили краски, когда солнце обрушилось на них и они подошли к границе деревьев, Шиэ остановился и, приняв иной облик, выплюнул душу в ладонь.
– Там, – неуверенно произнес он, указывая левой рукой за лес, где на склонах холмов вздымались странные изрезанные камни, похожие на челюсть с недостающими зубами.
– Дун Гол, – промолвила Арафель, невольно содрогнувшись, ибо его уже не должно было быть на земле. Она бросила на Шиэ мрачный взгляд. – Это ты нашел это место?
– Не я, – ответил пука. – Я бы не смог. – Он вздрогнул не то из-за недостатка солнечного тепла, не то из-за его избытка. – Но воды, текущие отсюда горьки и имеют привкус ненависти. А теперь уходи, уходи отсюда. Возвращайся в свои леса. Здесь нет добра, а возле камней еще опаснее.
– Это дроу, – промолвила она. – Вот кто проснулся.
– Не говори здесь этого, – зашипел Шиэ, и глаза его, хоть и тускло на дневном свете, снова вспыхнули. Он, дрожа, обхватил себя руками. – Довольно, довольно, пойдем отсюда.
Арафель погладила Финелу по шее и ощутила в ней ту же дрожь.
– Она останется со мной, пука. Иди. Я освободила тебя. Иди, куда хочешь, ты мне больше не нужен.
Тот был горд, но страх пересиливал гордость. Он повернулся и снова положил свою душу в рот – и черный конь возник перед Арафелью и вскинул голову в сторону зловещего Дун Гола, ноздри его трепетали от неприязни.
А потом конь исчез, метнувшись тенью в полумрак.
Финела двинулась вперед, теперь очень медленно, едва ступая по оскверненной почве.
Эльфы гибли здесь и до, и после войны. Но это место покинуло мир, ушло в небытие вместе со своими камнями и воспоминаниями, хоть и располагалось так близко к тому, что люди называли Кер Донном. Что-то вернуло его к жизни, и более того, отсюда расползалась странность. Потому сюда и вернулись деревья, погибшие в Элде, ибо это место помнило их.
И оно помнило поражение. Таков был Дун Гол, Гора Слез – она высилась над сошедшимися войсками, которые встречались и гибли здесь с начала и до скончания мира.
VI. Об изгородях и беглецах
Киран проспал завтрак и проснулся, когда солнце уже било в окно, и Бранвин рядом не было. Нащупав молчащий камень на своем месте, он остался лежать с закрытыми глазами, ибо тишина была столь приятна ему. Но наконец он собрался с духом и оделся, и спустился, отдохнувший за ночь и с более светлым взглядом на будущее.
В зале никого не было: замок кипел своими дневными заботами. Но служанка, заметив его, заспешила прочь, и вскоре вошла Бранвин, благоухающая солнечным светом и с надеждой в глазах. Руки у нее были в пыли, и она отерла их о платье.
– Ты крепко спал? – спросила она, словно это утро ничем не отличалось от других, и поцеловала Кирана в губы; он обнял ее, уткнувшись в пропахшие солнцем волосы, и подумал, что ничего прекраснее он еще не вдыхал.
– О да.
Бранвин отстранилась, чтобы взглянуть на него.
– Клянусь. Я прекрасно спал. – И он слегка улыбнулся, устало, но искренне, хотя мог бы сейчас сфальшивить. – Видишь, в камне есть мир и покой. Я знал, что они придут. – И он снова прижал жену к сердцу. – Видение обрушилось на меня слишком стремительно, и сразу я не смог его перенести; возможно, из-за того, что камень так долго висел без пользы и только узнал меня – но теперь все успокоилось. Все успокоилось. Он больше не причиняет мне страданий.
Бранвин могла привести и другие доводы. Он ждал их, но она сочла, наверное, что мир и так слишком хрупок, и начала отрясать с него пыль, которой запачкала его, и поправлять воротник, словно он был ребенком, за которым надо было присматривать.
– Мев и Келли полют огород; я решила, что им надо побыть на солнце. С ними Мурна. Я сейчас прикажу кухарке принести тебе завтрак. Заходил Шон: безухая овца сегодня утром принесла ягненка, и дети бегали смотреть. Барк где-то здесь: лошади сломали северную изгородь сегодня ночью и забрели на поле с репой; но сейчас почти всех уже, должно быть, отловили.
Киран сдвинул брови.
– Я пойду к ним.
– Сначала позавтракай.
Но он только улыбнулся и поцеловал жену в лоб на ходу, сбегая от завтрака: его тревожили поля, и, кроме того, глубоко в душе Киран рад был тому, что можно заняться привычным делом, не требовавшим ни оружия, ни смекалки. Надо было выяснить, где прорвались разбуянившиеся кобылы и не передрались ли они с жеребцом у того стойла. А если так, то там все, должно быть, разнесено в щепы, и придется звать плотника…
Ему вывели оседланного мерина, и Киран выехал за ворота, двинувшись к северу вдоль высокой изгороди, которой было обнесено пастбище. Там, где она заканчивалась, на горизонте он заметил всадника и поскакал туда.
– Все на месте, кроме Белоноски, – сказал Барк, разумеется, это был Барк. – Я отправил мальчиков прочесывать берег реки.
– Эта кобыла никогда не была гуленой, – заметил Киран. Скорее такого он мог ожидать от Непоседы, которая вечно была заводилой во всех неприятностях.
– Наверное, ей стало стыдно, – предположил Барк, – совести-то у нее побольше, чем у остальных, вот она и убежала.
– А где был пролом?
Барк нахмурился и указал на север.
– Там, у деревьев.
Брови Кирана тоже сошлись к переносице. Значит, не у новых полей, а там, где выход на пустошь. Это не было похоже на лошадей.
– Непоседу, верно, вновь обуяла жажда свободы теперь по весне, – сказал он тем не менее, – и она повела остальных. Поедем туда и посмотрим.
И они двинулись, но смотреть там особенно было не на что, разве что несколько мальчиков укрепляли изгородь, снова устанавливая камни и прибивая жерди. Земля была истоптана лошадиными копытами во всех направлениях.