Молния вспыхнула на пути Донала, и вновь ударил гром, и он увидел силуэт лошади и всадника, вспыхнувшие, как солнце, и померкнувший.
– Господин, – прошептал Донал. Это был он.
– Донал. Помоги, – донесся слабый голос, и силуэт протянул к нему руки. Донал отбросил палку и кинулся навстречу, и Киран соскользнул ему в объятия. Сначала он был бесплотным, но потом Донал ощутил, как тот налился тяжестью, когда отступил белый конь Ши. Тогда Донал опустился на колени, прикрывая собой голову и плечи господина, ибо уже не мог вынести такого груза. Лицо Кирана было пепельно-белым, и изнутри него словно струился свет и выпирали сломанные кости. Он был пронзен стрелами – три сломанных древка торчали у него между ребер, вздымаясь в такт дыханию, но крови не было видно нигде.
– Боги, – промолвил Донал, чувствуя, как у него в груди закипают слезы. – О боги. – Его охватила дрожь. Он стер грязь со щеки Кирана, и прикрытые веки того дрогнули. Донал огляделся, чувствуя, что не может поднять Кирана, и увидел, что вокруг собралось уже кольцо людей и он стоит на коленях у самых ворот.
– Ради богов, сделай что-нибудь. Помоги ему. Арафель!
– Нет, – прошептал Киран. Он открыл глаза, и народ забурлил. Он шевельнулся. Немыслимо, как можно было дышать с такими ранами! Но Киран дышал. Он ощупал булыжник вокруг себя и постарался подняться. Камень сиял на его груди, как дневная луна. – Не зови, не призывай это имя.
– Господин, – промолвил Донал, и тут, задыхаясь, сквозь толпу пробежала Бранвин. Она замерла. Все ждали, что она закричит, завоет, но нет, она лишь бесшумно приблизилась и, став на колени, поднесла к губам руку своего господина.
– Мне снился сон, – промолвила она. – И дети видели, что ты возвращаешься домой – о Киран, Киран!
– Он спит, – сказал Донал, выйдя к детям, дожидавшимся его в зале: он с большей готовностью встретился бы с врагами, чем с этими встревоженными лицами, которые так нуждались в любом луче надежды и опасались, что от них что-то скрывают. Они стояли, как два восковых изваяния, со страдальческими глазами, с бесконечно потерянным видом, не зная, в чем им могут солгать, и какую долю правды скажут двум детям, и какие ужасы происходили там за закрытой дверью. Они ждали, и Донал раскрыл руки им навстречу. Они подошли к нему, и он крепко обнял их, как товарищей, не как детей, и почувствовал, как все перед ним закружилось в вихре потери и страха. Наверно, то были их талисманы. У него перехватило дыхание, и он почувствовал себя потерянным во мгле, словно они стояли где-то беззащитные, открытые добру и злу.
– О боги, – пробормотал Донал, – он поправится. Я ведь поправился. А его она любит больше.
Дети посмотрели на него – две пары изумленных глаз; но вокруг них были лишь стены зала – твердый камень, и ярко горели факелы, ибо окон здесь не было.
– Железо, – прошептал Келли, – Донал, они ранили его железом.
– Железа уже нет. Мы вытащили его. – И картина вновь ожила перед его глазами – восковая кожа, ножи Шихана, но крови было немного… Донал взглянул на их детские лица, на их бледные-бледные лица, словно они лишились слез, как их отец – крови. Они еще ничего не знали, не подозревали о грозовой стене, громоздившейся над ними, о том, что отец их неестественно бледен.
– Можно нам на него посмотреть? – спросила Мев.
Это им не было разрешено. Их мать запретила. Но Бранвин не видела их лиц, не слышала их голосов, таких спокойных и трезвых, что они надорвали бы ей сердце.
– Да, – ответил он, – но только из дверей. Вам же не хочется будить его. Послушайте меня. При таких сильных ранах лучшее лекарство – сон.
И он подвел их к двери и распахнул ее шире, чтобы им стали видны лежащий Киран и Бранвин, стоящая рядом на коленях.
Лицо его было спокойно. И на лице Бранвин была теперь безмятежность. Она посмотрела на Кирана, потом на детей и сделала им знак, чтобы они подошли, предварительно приложив палец к губам. И дети приблизились к постели отца.
«Прости меня», – говорил взгляд Донала, но Бранвин обняла своих детей – Мев, а потом Келли, утерла ладонями их слезы, которые беззвучно катились по их спокойным и бледным лицам, а затем безмолвно попросила их удалиться. И Донал снова протянул руку к детям и сам взглянул на своего господина, что лежал так неподвижно.
Киран открыл глаза.
– Не волнуйся, – промолвила Бранвин, – спи спокойно.
Легчайшая из улыбок коснулась лица Кирана – улыбка человека, глядящего на своих любимых, но она растаяла, и глаза закрылись. Пот выступил на его челе, и лицо вновь озарилось восковым светом, а брови, ноздри и углы рта так заострились, что он стал казаться другим человеком: морщины разгладились от боли, создавая иллюзию молодости и силы.
«Как король, – вспомнил Донал свое видение. – Или Ши».
– Папа, – прошептала Мев. – Папа…
– Ступайте, – рассеянно сказала Бранвин, оперевшись на подушку, где покоилась голова Кирана. – Дайте ему поспать.
Мев направилась к двери. Келли поколебался мгновение с лицом, искаженным от муки, но Донал взял его за руку и увел за собой.
А потом они плакали, как дети. Пришла Мурна и принесла им сладких лепешек и немного эля, и это наконец успокоило их; и Доналу удалось заставить их улыбнуться не счастливыми, радостными улыбками, но отважными, как улыбался их отец, когда смотрел на них. В зале пахло дождем, напоминая им о тучах, окруживших Кер Велл, и временами рокотал гром.
– Это белый конь там, – промолвила Мев, глядя огромными глазами и сжимая свой талисман возле горла. Мурашки пробежали по коже Донала, но он ощутил и покой – что-то из мира Ши было поблизости с ними.
– Наверное, его хозяин недалеко, – заметил он.
– Он потерялся, – отсутствующим тоном произнес Келли, словно прислушивался к чему-то. – Он о ком-то горюет. О Донал, что-то случилось в низовьях реки.
– Тихо, – ответил Донал, – тихо. Не волнуйся. Иди сюда и выпей свой эль. Налей ему еще, Мурна. Я думаю, им можно.
– Нет, – сказала Мев.
Странный звук нарастал в воздухе, так что Донал поежился, подумав о грозе, об облаках, о создании, которое он видел, – но то был иной, земной звук – удары копыт, ничего не имеющие общего с громом, и они гулко отдались от стен.
– Всадники скачут, – прошептала Мурна. – Ты слышишь, Донал?
– Да, – откликнулся он и поспешно вскочил на ноги, ибо кони приближались очень быстро и звуки доносились уже почти от самых ворот. – Где же стража, почему нам не сообщили? Да помогут нам боги. – И он кинулся вниз по лестнице. Мурна, Мев и Келли последовали за ним, но он не стал тратить время на то, чтобы останавливать их.
Так они выбежали на стены, где уже собрались люди, и ворота со скрипом открылись, и всадники хлынули во двор на взмыленных лошадях, всадники, чьи цвета и металл доспехов посерели от пыли, а лица превратились в маски. То были воины Кер Велла, и никакая пыль не могла скрыть облик первого – ибо его рост и огненные волосы выдавали его.
– Барк, – выдохнул Донал и бросился навстречу двоюродному брату.
В комнату, склонившись, вошел еще один посетитель. Киран видел его, не открывая глаз, так облик его был даже яснее – сгусток тьмы, взиравшей на него. Но Бранвин не видела – ее золотая головка была опущена, и свет выхватывал серебряные пряди в ее косах, танцуя на плитах стены, но ни разу не прикасаясь к темному гостю. Кирана мучила боль, грызущая боль железа там, где распространился его яд. У него болело сердце от ран, от потери, от вида Бранвин, сидящей с таким несчастным и беспомощным лицом. Он не мог шевельнуться. Мир казался слишком хрупким и помертвевшим для любого движения. «Я растаю, – подумал он, – больше никогда не увижу ее и детей, полей и всего остального, накрытого стола, смеющуюся Мев и Бранвин в лучах солнца. Этот мир разорвется, как паутина».
– Сними камень, – сказала Смерть. – На это у тебя хватит сил.
– Так ты для этого пришла?
Смерть шевельнулась и пододвинулась ближе, склонившись над ним, пока Бранвин задремала.
– За тобой – да, мой друг. Сними камень. Отложи его в сторону и дай мне руку – о человек, надежды мало; по крайней мере, тебя минует худшее. – И за ее спиной появились другие – мать, двоюродные братья, друзья; высокая задумчивая фигура нависала над остальными – и то был его отец, все еще хмурившийся.
– Киран, – сказал отец. – Я был не прав.
– Я видела твоих сына и дочь, – сказала мать. – Они очень красивы. Ты их не возьмешь с собой? А Бранвин?
– Мою дочь, – добавила другая фигура светловолосой женщины, стоявшей рядом.
И много еще было теней, увенчанных золотом. Одно лицо было ярче других. То был Лаоклан, и слезы струились по его иссохшему лицу.
– Киран, Киран из Донна, – сказал король. – Они убили меня.
– Господин, – говорили другие – люди из его замка. Кровь и пыль покрывала их. Стрелы пронзили их – то были крестьяне, оставленные им на границе. – Они все время наступали. Что нам оставалось делать?
– Нет удачи в Донне, – добавил отец. – И надежды не осталось для него.
– Убит, – повторил король.
– Нет! – Киран открыл глаза и мучительно сделал вдох. Бранвин сжала его руку.
– Барк вернулся. Барк благополучно вернулся с границы.
Киран ничего не ответил на это. Это мелькание знакомых лиц не удивляло его ни сначала, ни позже, когда Барк с Доналом подошли к его постели.
– Он снова заснул, – сказала Бранвин. – Донал говорит, что он поправится. Он выздоровеет.
Киран улыбнулся, услышав это, желая верить ее словам, а не собственным снам.
– Возвращайся, – сказала госпожа Смерть, но в ушах его стоял шорох волн, и белый скакун несся к нему из тьмы.
«Человек, – зазвучал иной голос, – держись за камень. Нет иной надежды. Нет никакой во всем белом свете. Ты должен помочь мне».
– Больно, – ответил он.
«Киран, – вскричал тот же голос с самого края земли, – ради спасения мира, держись!»
Белый конь ждал. И гром перекатывался под его копытами.
И черный конь тоже ждал. Смерть была здесь с другими всадниками.