– Господин Киран ушел вчера ночью, – сообщил Барк собравшимся воинам, среди которых были Ризи, Маддок и Оуэн с южанами. Он произнес это громко и отчетливо, чтобы ни у кого не оставалось сомнений и никто бы не принялся ничего сочинять. Барк прокричал это во всю глотку, и крестьяне обступили тесную группу воинов и южан.
– Он не умер, вы слышите? А куда он ушел и зачем – это его дело; но он простился с госпожой перед уходом, и у него на это были веские причины. А остальное не для болтовни во дворе. Возвращайтесь к своим делам. Попридержите свои языки и предоставьте своему господину самому заниматься его делами. А пока нам предстоит управиться с Брадхитом – такова была воля господина.
Донал наблюдал за собравшимися. Он видел скорбные взгляды и изумление на лицах людей, повидавших в жизни слишком много бед. Но никто не подверг сомнению сказанное Барком – никто не ухмыльнулся и не принялся спорить. Люди слушали, и Барк говорил, что предстоит им сделать и как быстро.
Когда Барк закончил, Донал миновал Ризи, стоявшего у подножия лестницы, и поднялся наверх мимо Маддока и Оуэна. К нему теперь это не имело отношения. Приказы предназначались другим. Он отправился в зал присмотреть за Мев и Келли – это было последнее поручение его господина, и эта обязанность так и осталась на нем даже теперь, когда прибыла их южная родня.
В зале на скамье сидела верная Мурна, Мурна, прявшая при свете факела, который продолжал гореть над тюфяками, где спали дети у очага. Все здесь снова было приведено в порядок – одеяла были убраны – конечно же, об этом позаботилась Мурна, как она заботилась обо всем в замке.
Он устроился с ней по соседству в тепле еще не остывшего очага, находя утешение в присутствии Мурны и наблюдая за проворной работой ее пальцев, которые вытягивали нить из шерсти, – работой, за которой он так часто следил, пока выздоравливал. «Это был дар Ши Мурне, – думал он тогда, – прясть, прясть и прясть мир из хаоса и облегчение из боли». Когда Донал наконец вынырнул из спутавшихся дней и ночей своей болезни, ему было стыдно за то, что его видели в таком состоянии. Но Мурна ни единым движением не намекнула ему на это, более того – она бросала на него робкие девичьи взгляды, над которыми в другое время он бы посмеялся, – такая надежда таилась в них, и это в ее-то годы. В самую жестокую лихорадку с ним сидела его мать; но, когда вернулись воспоминания и нахлынули на него тысячей вопросов, рядом была Мурна – тогда Донал узнал, что она никогда не покидала стен Кер Велла, хотя пережила войну и осаду за ними. Она мало что знала о мире. Всю жизнь она пряла, занимаясь детьми и заботами замка, сначала служа госпоже Мередифь, а потом Бранвин, и была так же одинока в своем мире женщин, как какой-нибудь солдат в мире мужчин. И вдруг она оказалась в такой неожиданной компании с Доналом и робко делилась тем, чем могла, дорожа каждым мгновением его соседства… «Может ли существовать дружба между столь разными людьми? – думал он. – О, если бы она была моложе…»
Мурна продолжала прясть. Он смотрел на ее пальцы, на освещенное всполохами огня лицо. Как заботливо она приводила в порядок эту комнату и все остальные в течение всех этих страшных дней, бесшумно она мелькала все время рядом, словно защищая всех от всего. «И вправду защищая, – подумал Донал, – если любовь и верность что-нибудь еще значат в этом мире».
Зал казался необычно тихим – ни приказаний, ни распоряжений, которые обычно исходили отсюда. Измученная госпожа почивает, а господин… одним богам известно. А во дворе Барк готовился к отмщению – сгусток рыжеволосой ярости, он занимался всем – оружием, продовольствием, тягловым скотом и лошадьми.
Над ними снова смыкались тучи, залатывая дыры, прорванные ночной грозой. Бастионы вздымались все выше, и весь лес был во тьме, даже когда забрезжило утро и солнце поднялось над стеной туч. Солнечного времени становилось все меньше; и с севера тянулись зловещие метелки облаков, великое множество их, оттуда, где стоял на границе Роан.
И дрожь охватила Донала, когда он увидел это, – не то чтобы резкий страх, но иное чувство, соединившееся с остальными впечатлениями дня – криками Барка и шумом во дворе, перешептываниями, движениями и красками, – все стало казаться ему зловеще хрупким, как последний всплеск жизни.
«Перед кончиной, – думал он. – Перед тем как мир померкнет». И наконец Донал назвал словами то, чего опасался – силы Кер Велла слабеют, они готовятся не к тому, к чему стоило бы, а тем временем кольцо туч все сужается, как подступающие войска. Господин Киран ушел. «Не умер», – твердил он себе, но он помнил, как Киран упал с коня, помнил черные стрелы и восковую плоть, которая держалась за жизнь только благодаря камню… «Вернулся в Элд, вошел в него со всею обреченностью и оседлал эльфийского коня, чтобы из последних сил бороться с неизбежностью…»
«О, ступай, – мысленно обратился Донал к своему господину, – ступай туда, куда они уходят, и обрети мир, чем бы ни являлось это таяние». Он закрыл глаза и увидел холм у Кер Донна, и черный страшный ветер раздувал, разрывая в клочья, белый огонь Ши.
Донал вздрогнул, почувствовав, как судорога пробежала по его телу. Воздух казался тяжелым и затхлым.
Кто-то прикоснулся к нему – но это всего лишь Мурна положила ему руку на плечо.
– Успокойся, все хорошо.
– Им не нужно делать этого, – пробормотал он, вдруг отчетливо увидев двор и готовящиеся к отправке повозки и посредине всего Барка, направляющегося на север на защиту хуторов. – Не нужно. Север падет. О боги…
– Донал! – прошептала Мурна. Она стояла перед ним на коленях, сжимая его руки. Но только когда она потрясла их, Донал увидел ее. Ему все еще было холодно, и то, о чем он думал, пронеслось, как мимолетный сон.
– Прости, – смущенно промолвил он, забыв обо всем, словно о гаснущем видении.
– Успокойся, тебе нельзя утомляться. Ты задремал, сидя здесь, и что-то приснилось тебе. Ляг в свою постель и отдохни. Ты уже давно не делал этого.
И тогда Донал отстраненно подумал о бесплодности всего. Его часто мучили кошмары после Донна. Он вдруг испугался, что мог кричать во сне, и жар залил его. Он отвернулся и посмотрел на детей, спавших на матрасах. Он почувствовал, как болят от напряжения его плечи, как ломит кости.
– Если Элд падет, я стану лунными лучами и паутиной, – сорвались с его губ обрывки случайных мыслей, разрозненных, как все, что приходило теперь ему в голову. – О, лучше бы я остался там, где был, на скалах под Кер Донном.
– Т-с-с! – Мурна прижала пальцы к его губам, и в глазах ее отразилось страдание.
Он поймал ее руку и уже сам прильнул к ней губами. Но она была безутешна и казалась такой усталой. В глазах у нее стояли слезы и испуг.
– Мурна, – промолвил он, – если у Кер Велла есть герои, то ты – одна из них. Знаешь ли ты это?
– Почему? – спросила она в смущении.
– Потому что так оно и есть. – Донал отпустил ее руку, ибо она вся зарделась. Наверное, она сочла его слова пустой лестью, шуткой над беззащитной женщиной. Он почувствовал это и неловко встал. Немногим он дозволял видеть свои страдания, но Мурна была одной из немногих, и он покорился, не чувствуя сил, чтобы скрывать свою боль. Тревога грызла его. Опасения, мучившие Донала еще мгновение назад, казались теперь туманными, и он почувствовал потребность снова увидеть тучи, сделать что-то для защиты замка, хотя бы просто проводить войска, что отправлялись на границу. «Я и сам могу поехать, – мелькнуло у него в сумбуре мыслей. – На лошади я вполне ничего. Я могу удержать щит».
Но он вспомнил о детях и почувствовал облегчение, что у него есть предлог не отправляться на север, ибо он ощущал, что это было бы неверным решением.
– Донал? В чем дело? – спросила Мурна.
Он заморгал, возвращаясь из серой пустыни, где он был так одинок, неуверен и беззащитен, где порывы ветра уносили остатки надежды.
– Мев! – закричал он. – Келли!
– Донал… – оборвала его Мурна; но он уже бросился к детям и обхватил их расслабленные тельца, прижимая к себе как можно крепче.
– Просыпайтесь! – зашептал он им, пытаясь вернуть их оттуда, куда они ушли. – Возвращайтесь! Мев, Келли! Вы нужны вашей матери, слышите ли меня?
И они покорно вернулись.
– Донал, – промолвила Мев, и он приник к ее застывшему лицу.
– Мы здесь, – пробормотал Келли и, зашевелив руками, начал просыпаться.
– О боги, – выдохнула Мурна.
«Береги их, – сказал мой господин, – сердце Донала разрывало ему трудную клетку. – Береги их. Он все время знал о грозящей им опасности. А я еще хотел их бросить. О, просыпайтесь, просыпайтесь, слышите меня? Я знаю, где вы, и вам там не место. Возвращайтесь. Ну, возвращайтесь же».
– Как было темно, – промолвила Мев. – И свет задувало, Донал!
– Разбуди их мать! – сказал Донал яростно. – Мурна, разбуди ее, быстро!
Мурна бегом кинулась к лестнице.
И дрожь пронизала Келли, и он глубоко вздохнул – и вот оба наконец были здесь.
Но только удостоверившись в этом, Донал выпустил их из своих объятий. Мев протерла глаза. Они сидели, глядя на него, и в глазах их брезжила печаль от того, что держал их всего лишь он, а не тот, кого они любили больше жизни.
– Если б я мог уйти вместо него, – сказал им Донал, – о боги, я сделал бы это.
Мев заплакала, сидя среди одеял, и слезы заструились по ее щекам. Она утерла их и откинула назад спутавшиеся от сна волосы. Келли сидел, словно пораженный громом. Донал снова обнял обоих и закачал их у себя на коленях, хотя у него и болела раненая нога.
– Настало утро, – промолвил он, – и мир таков, каков он есть, и вы должны оставаться в нем.
Они ничего не ответили ему, ни слова.
– Ваш отец велел мне вас беречь, – проговорил Донал, – и так и будет.
За дверью послышались поспешные шаги. И вслед за Мурной вбежала их мать, растрепанная, как Мев, в простом белом платье с рассыпанными по плечам волосами.
И тогда Донал, превозмогая боль, поднялся на ноги, опираясь на камни очага и руку Мурны. Он смотрел, как Бранвин обняла детей, как те заплакали, как то и должно было быть, а потом Бранвин обрушилась на Мурну, ругая ее за их растрепанный вид и за то, что они спали здесь, а не у себя наверху. Она утерла лицо Келли рукавом, во всем проявляя строгости не меньше любви.