Он оглянулся через плечо на темные деревья, и там стояли эльфы.
– Брат, – окликнули они его, – что ты здесь делаешь один?
Он видел их и прежде. Но ни разу они не подходили так близко. Он смотрел на них, на их прекрасные и жуткие лица, вглядывался в глаза Ши. Но они были Ши неизвестного ему рода. Он читал в их глазах холодную власть и страсть к тысяче вещей, искушающих эльфов.
– Брось камень, – шептали они. – Он мешает тебе.
Аодан заржал, разбивая их чары. И тогда Киран смог отвернуться от них, с отчаянием устремив взор на запад.
– Брось его, Киран Калан!
Он сжал камень в руках, но они владели его именем, и тяжело было заставить себя не слышать их, ох, как тяжело. Где-то было место, зал, лица любимых им людей. Они хотели показать ему вновь эти вещи, чтобы связать его именем, которого когда-то хватало ему, – они предлагали все это, и сердце его стенало где-то в камне.
– Киран! – окликали они его. – Киран!
Аодан бежал и бежал на запад, с силой отталкиваясь от земли. Мелкие тени наскакивали на него, и черные эльфы гнались за ним следом. Но вперед и вперед летел скакун, чувствуя его отчаянье, и наконец начал опережать их.
Но впереди ждало нечто худшее. Он чувствовал это – словно мир раскололся, словно проказа покрыла все сущее.
Он вырвался из леса на вершину холма и увидел в долине, простиравшейся перед ним, тьму, ни с чем не сравнимую, такой черноты не было во всем мире и даже во владениях Смерти. Она раскинулась меж холмами, достигая самого моря и повсюду отбрасывая тень, от Керберна к северу. И тени коней шевелились в ней, посверкивали копья и доспехи.
Он никогда не чувствовал себя таким уязвимым, как на этом холме, где расстояния не значили ничего, и он был так же видим для этой тьмы, как сам наблюдал ее. Камень жег пронизывающим холодом, и Аодан замер, задрожав. Любовь, долг и все остальное казались мелочью по сравнению с этой громадиной. Холмы лежали разбитые, выдав все тайны своих подножий, деревья были порублены, ни единой травинки не осталось стоять в этой тьме.
– Нам нужно вперед, – повелел он Аодану, хотя многоликий страх, обуявший его, говорил ему другое. – Нас догоняют – вперед!
«Ты погибнешь», – сомнения нахлынули на него.
И внимание, которое он едва замечал на себе, вдруг превратилось в пристальный взор.
«Вот, – промолвило что-то, – он здесь»; и холмы откликнулись эхом. Он содрогнулся, и кости его заныли, и он оглянулся в надежде на отступление, и Аодан начал разворачиваться.
«Нет», – вскричал он тогда, и эльфийский скакун повернул на запад и продолжил свой путь в темнеющем ветре. Казалось, его плоть разрывают на клочки. И его окликали по имени то сзади, то спереди, но это имя было лишь частью его. Они набрасывались на него с оружием, но враги казались ему лишь тенями – железо приносило боль, но не могло ранить его. Дроу мучили его своей холодной силой: они называли Аодана и Арафель, и от каждого имени камень разгорался все жарче, пока не осталось лишь одно желание – выбросить его, чтобы обрести облегчение от боли.
Но тогда зазвучал другой голос. Он не разобрал слов, но они напомнили ему о жизни.
«Киран, – пел ветер, – Киран Калан, что ты здесь делаешь один?»
И он мчался дальше. И вскоре издалека до него донеслись крики чаек.
– Это едет твой брат, – спокойно прошептала тень; и Донкад, скорее, тело, принадлежавшее Донкаду, оторвало взгляд от долины. Мало что сохранилось от этого имени и человека, но какие-то остатки вспомнили родство, и дрожь охватила плоть; в нем бродил еще страх, хотя он не помнил, перед чем, и зависть, и сожаление.
«Она все еще ведет его, – промолвил Далъет. – И в иных мирах она делает многое. Но они бессильны против нас, король людей. Я имею в виду драконов. Идем, сразимся с ними».
«Мой племянник, – вспомнил Донкад причину своего страха, поняв вдруг, что идут они не в том направлении, с которого начинали, и темный советчик говорил ему совсем о другом, когда он впервые впустил его внутрь. – О боги, что ты наделал?»
«О, мой сладкий, поздно вопрошать, не так ли? Ты должен встретиться с ним. Подумай, подумай, как назвать его, – думай о нем и покажи мне это».
Враг наступал. Войска двигались медленно, будучи слишком многочисленными и присутствуя не только в этом мире, но и в иных. Они разделялись на мелкие отряды, которые стремительно распространялись, как могут двигаться лишь существа, лишенные возможности пересекать границы миров: одни мчались на юг осаждать Дру в его крепости, другие во главе с Ан Бегом ринулись на Кер Велл – но их число было ничтожно по сравнению с тем, что оставалось. Они пересекли Керберн, и многие пошли на дно, быстро переместившись в темные владения Смерти, – но и это была лишь часть гигантского войска.
Двое юношей взошли на холм рядом с Кер Донном – один был белокур, другой темноволос, а холм был полым внутри и сулил неведомое.
«Теперь тебе нечего бояться, – промолвил голос. – Ты сам такой же Ши, как и он, ты стар, как мир, и страшнее самой Смерти».
И братья обнялись за палаткой короля при Дун-на-Хейвине. Но теперь он сам был королем, а брат – там, за стройными рядами войск.
«Ан Бег сослужил тебе добрую службу, – нашептывал темный Ши. – Кер Велл сам пришел к нам, нам не надо искать его. Остальные схоронились там, где люди никогда не нашли бы их, но мы найдем. Союзница твоего брата – ее зовут Арафель. Запомни ее имя. Она покровительствует этому прибежищу, но мы захватим его. И ей придется растаять».
Видения Донкада померкли: на память ему пришли другие, темные силы, заточенные в холмах, – холодная и бессердечная ненависть эльфов, укрощенная чарами, ненависть к людям и ко всем их делам.
И то, что было Донкадом, исчезло, затерялось до неузнаваемости и поблекло, и скакуны предстали перед ним в каком-то ином свете. Некоторые из приближенных попробовали бежать, но были убиты, и новые добровольцы не последовали их примеру. Многие из его людей хотели лишь одного – быть убийцами – мучить и не испытывать боли. Брендан был одним из них – сенешаль Донна, другой был Геннон, а третий – Вулф – новый господин Бана, убивший предыдущего. Они обрели спокойствие и холодную точность эльфов, они стали красивыми, но ни один человек не осмеливался взглянуть им в глаза.
Далъет теперь открыто взирал на мир – он улыбался губами Донкада, а черная лошадь – фиатас с переменчивым обликом – неслась вперед, и ни один конь не мог с ней сравниться. Он обнажил свой отравленный меч.
– Я знаю, почему вы пришли, – сказал Барк – незнакомый, но так напоминавший им собственного Барка, когда они сели за его стол во дворе под деревом, – и я знаю на что вы надеетесь, госпожа. Ты спросишь меня – видел ли я его, и я скажу тебе – нет. И все это слишком просто. Я скажу тебе, чтобы ты не ходила туда, но ты не послушаешься меня. Ты просто не сможешь послушать. Удача с тобой. Она лежит на всем твоем доме. И против этого я бессилен. Я живу, как и вы. И более я ничего не скажу.
– Загадки, – ответила их мать. Теперь она не могла повысить голос – он дрожал, и Мев сжала ее руки, уставившись на этого Барка, за чьим столом они были гостями.
– Моя мать достойна большего, – промолвил Келли, который раньше вообще не открывал рта. Он поднялся из-за стола рядом с Мев во весь свой рост. – Если бы ты знал…
– Юный господин, – промолвил Донал.
– Я не господин, – ответил Келли. – Господин – мой отец.
– Ты – король, – серьезно сказал Барк, и сердце у Мев перевернулось, ибо тишина охватила всех – и хуторян, и людей Кер Велла, уместившихся за столом. Остальные ходили по двору, кричали дети, и лошади перекликались друг с другом в конюшне, оказавшись в непривычном месте; да и люди Барка ходили туда и сюда с корзинами хлеба и блюдами сыра для гостей, а потом выкатили бочонок с сидром на крыльцо дома, и там тоже собрался народ от души повеселиться. Но за столом все замерли.
– Келли, – сказала их мать, – сядь, пожалуйста. – И Келли сделал это очень спокойно, хотя на душе у него было вовсе не так – уж Мев это знала. Эльфийский дар горел, а хозяин хутора не сводил с них глаз, отчего делалось еще хуже. «Он сам Ши, – подумала Мев, – или что-то вроде; но здесь есть железо, по крайней мере вокруг дома. Стоит ему рассердиться, и нам здесь станет небезопасно».
Но он не сердился. Он спокойно смотрел на них, храня свои тайны, и ветер ерошил ему волосы и бороду. И жена его рядом – Эльфреда, как он называл ее, увенчанная золотыми косами, сверкавшими при свете факела, – она тоже сидела спокойно и с мудрым видом. «Как король с королевой, – подумала Мев. – Их хочется называть госпожой и господином. И папе они бы понравились – он всегда разговаривал с нашими крестьянами о лошадях, о погоде, о зерне…» И она поймала себя на том, что все ее воспоминания слились воедино, собравшись из разрозненных кусков; но и печаль пришла вместе с этим, печаль необычного рода, которую ей еще не доводилось испытывать, – осознание потери, необратимых перемен, когда ничто не может быть возвращено обратно.
Барк смотрел на нее, как смотрела Ши, а потом обвел всех взглядом.
– Здесь убежище, – промолвил он, – юный король, госпожа Кер Велла и все, кто с вами пришел, – но там, за пределами, вокруг нас собирается зло. И это истинное зло, а не то, о котором знают люди, желая то того, то сего и называя своих врагов злыми именами, а те, в свою очередь, тоже имеют желания. Этому не нужно ничего. Оно просто есть. И то, что оно творит, оно делает исходя из своей природы. – Он встал с места, возвысившись над всеми. – Давным-давно, друзья мои – не доброе ли это начало? – Ши пришли в мир: они пришли, полюбили его и захотели, чтоб он навсегда остался неизменным.
Они вели войны, ибо были честолюбивы. А в мире были более древние вещи. И с большей их частью воевали Ши, но только не с драконами. Драконы казались им мудрыми и прекрасными – они сияли в лучах света, как золото и медь. Их крылья – ах эти крылья! – их крылья были похожи на солнце, пробивающееся сквозь лед.