«Ни к чему оружие, – сказал Найер Скейяк. – Ни к чему борьба. Листья вырастут снова, и озера станут чистыми – все будет так, как вы пожелаете».
И тетива расслабилась, и луки разогнулись. Застыли Ши потерянно и изумленно.
И последняя зелень исчезла.
Мев держала в руке свой дар – он горел, он хранил тепло даже тогда, когда все пропало, и эквиски замерли, задрожав, завороженные, как и эльфы. Он нависал, этот кошмарный зверь – он жаждал их; и то, что было у нее, что было у Келли, – он пытался высмотреть в них и вытянуть из них.
– Нет! – промолвила она.
И еще громче воскликнул Келли:
– Нет!
И одна Ши шевельнулась. То была Арафель: она упала на колено, натянула свой лук – он изогнулся и дрогнул.
Дракон ринулся вперед, и стрела вонзилась в его леденящий глаз. Он взвыл, бросился назад, и крылья его забились, подняв ураган, пока он взмывал ввысь.
А он все поднимался, теперь уже как тень, как струйка дыма; и, вертясь на месте, он скрылся где-то за холмами. Земля вздрогнула. Наступила тишина.
А потом мир начал распадаться – и ветры разносили обрывки света и тьмы.
На берегах Эшберна, на песчаном холме царила тишина, тишина в разгар битвы – враг еще раз был отброшен назад.
Смерть снова была здесь. Бранвин видела ее. Ризи объяснил ей, кто это такая – темная союзница, то приходившая, то уходившая прочь: и Бранвин увидела привидения и прочие ужасы. Тут были твари рогатые, как олени, и с медвежьими клыками, и с волчьими глазами – пострашнее любого врага. Она укрылась за стеной щитов, за спинами людей, которых любила, в той крупице мира, что была еще оставлена ей. В воздухе летали стрелы, и щиты сотрясались от их ударов.
И вдруг настала тишина, словно мир затаил дыхание. Бранвин встала и взглянула в неожиданно образовавшийся просвет, ибо щиты упали. Воздух был необычным и холодным, и сама земля словно заколебалась между светом и тенью, как бывает в предгрозовые мгновения.
– Где они? – кто-то спросил. – Куда они делись?
К ним приближался цокот копыт. Темная всадница подъехала к ним: и вдруг не осталось ничего – лишь холм, их маленький отряд, и наездница, что звала их с собой.
– Идемте, – сказала Смерть. – Ваше сражение закончено. Вы должны покинуть это место, и как можно быстрее. Поверьте мне и идемте.
Бранвин замерла. Не то ее дыхание стало медленней, не то жизнь понеслась быстрее: она видела все, словно вокруг лишь занимался день и мир лежал еще без красок. Наездница поманила их снова.
– Предательница, – промолвил Барк. И щиты медленно сомкнулись; Донал поднял свой вверх, Ризи встал на ноги с древком Боглаха в боку, но левой рукой он держал свой меч. – Мы заключили сделку, и ты не справилась со своей половиной.
– Весь мир не справился, теперь он рушится. И вам нет места в том, что будет здесь после. Госпожа Бранвин, иди ко мне. Иди скорее. Иди первой и приведи других.
– Нет, – ответила Бранвин, ответила тихо, но от всего сердца; и потом закричала, ибо, казалось, Смерть тянется к ним: – Нет! – Мир дрогнул. – Уходи! Оставь моих людей!
– Вы все мои. Эти люди принадлежат мне. – Смерть подошла ближе и обнажила меч – он заиграл зловещими огнями. – Ризи, Барк и Донал…
– Оставь их! – вскричала Бранвин. Она замерзла, сбегая с холма. Мужчины медленно шли за ней в бесцветном и страшном свете. Они пытались остановить ее, протягивали руки и таяли, как мир. – Оставь их, отпусти их, а я пойду с тобой.
– О боги, нет! – воскликнул Барк и, бросившись вперед с мечом, скрестил его с оружием Смерти. Железный клинок распался, оставив воина безоружным. И мир завертелся вокруг них.
Цвет начал возвращаться – сначала бледный, как на большинстве лугов – оттенок зелени и прохлады. Мгла расступилась, открывая взору солнце и деревья с серебристыми листьями, окружавшие их, – а дальше складками расходились холмы.
– Барк! – воскликнул Донал. Но из всех только Барка не было рядом, и все духи покинули их. Ободранные и немногочисленные, они были сбиты с толку этим местом. Тишину нарушал только ветер.
– Милости просим, – пропел голосок. – Милости просим, о, золотая госпожа! О, проходите, проходите, проходите!
То был Граги, скорчившийся на камне. Рядом с ним стояли три пони и пегая кобыла.
– Граги, – промолвила Бранвин, – о, Граги, куда проходить?
– Вы уже здесь. Ступайте, ступайте за мной. Кто верхом, кто пешком – недалеко, недалеко, о мои люди, моя золотая госпожа, идите за мной, кто как может.
Ризи хотел идти, но не смог. Его люди подхватили его на руки и подняли на лошадь. Так же поступили они и с другими ранеными, и пони осторожно повезли их.
А Граги шел впереди, пританцовывая по дороге, все вверх и вверх по долине, а вокруг разворачивались холмы. Они шли из последних сил, лелея надежду на то, что может ждать их впереди.
Все тот же хутор лежал перед ними, разве что дом еще больше покосился.
Они двигались так быстро, как могли, в конце некоторые даже побежали, ибо с холма к ним неслись люди Кер Велла, а впереди всех двое рыжеволосых детей.
– Мев! Келли! – вскричала Бранвин и бросилась вперед, чтобы заключить их в свои объятия. Мурна подбежала, и Шон, и кухарка, Шамара, Кован, и кузнец, и родня Донала – и не было недостатка в слезах, но слезы мешались со смехом – они радовались тому, что удалось спасти.
– Нас привели эльфы, – сказала Мев. – Они здесь.
Последними подошли хуторяне со своим высоким рыжеволосым хозяином и его золотокосой женой.
– Проходите, – сказал этот Барк, столь похожий на их родного. – Милости прошу сюда и еще раз трижды милости прошу. Тут вам понравится больше, чем там, где вы были прежде, и оставайтесь столько, сколько пожелаете.
XVIII. Прощание
Пришла осень, а затем и зима, и Ши, проезжавшие мимо хутора, стали появляться реже и уже не приближались, мелькая на расстоянии, и чаще по ночам среди ветра и раскатов грома, налетавших, как зимняя буря.
Но как бы ни был глубок снег на полях, на хуторе было тепло и уютно, здесь всем нашлось место и занятие. Амбар с западной стороны дома был теплым и чистым; кое-кто устроился на сеновале – он обосновался повсюду, этот народ Кер Велла, словно птицы, и снова начал смеяться, когда ужасы миновали, а раны стали залечиваться. Дети играли с детьми хуторян и строили снежные крепости, а крестьяне уже поговаривали о весне.
И весна пришла. Снег растаял под неярким нежным солнцем, ночи стали теплее, подули ласковые ветра, и луна зазеленела необычным светом.
– Пора сеять, – сказали хуторяне, и на следующий день на крыльце лежали наточенные плуги и прочий инвентарь.
– Кто это сделал? – спрашивал люд Кер Велла.
И Граги отворачивался с хитрым видом.
А как-то вечером в ручье, протекавшем мимо хутора, появились фиатас в виде двух черных лошадей, кормившихся у берега; а в другой вечер черный конь, резвясь, начал скакать через изгороди и носиться по полям.
– Это, верно, Шиэ, – сказал Келли, и сердце его заныло от какой-то тоски.
И Мев посетила эта тоска, и она ощущала беспокойство под открытым небом; по ночам она слушала, как поет лес, и думала о Вина Ши – они навсегда поселились в ее сердце. Впрочем, эльфийские дары теперь ни на мгновение не умолкали, и она постоянно ощущала их присутствие. «Еще не пора, еще не пора», – звенели они.
Здесь еще оставалось много дел с людом Кер Велла, с их матерью, Мурной и Доналом, с поправляющимся Ризи. Им надо было еще осмотреть все владения хутора, и они снова начали ездить на Фланне и Флойне. И зачастую Граги составлял им компанию на пегой кобыле или коричневом пони, всегда появляясь по собственной прихоти. Они узнали от него имя цапли и каковы на вид совы, охотившиеся в амбаре, они выучили истинные имена лошадей и узнали, откуда течет ручей – с верховьев холмов – и куда он втекает, – а нес он свои воды в море, до которого можно было дойти, если спуститься вниз по течению.
«Когда-нибудь мы отправимся туда», – думала Мев, размышляя о будущем. И всегда она чувствовала сердцем, что мир живой вокруг них: она знала, когда приближались Ши, хотя никто их не видел, и что ближе всех подходили двое, и что они придут, когда заживут их сердца.
И Ризи, поправившись, начал гулять вокруг, и часто его можно было застать на крыльце, где он сидел, устремив взгляд на лес. И как-то вечером он сказал:
– Я поеду на юг. Ши говорили, что там все в порядке, но я и мои люди слишком долго не были дома. А путь теперь безопасен.
– Я поеду с тобой, – сказал Донал. – Хочу посмотреть твои горы. – И Мурна, оторвавшись от пряжи, взглянула на них с тревогой, но промолчала.
И Бранвин ничего не сказала, подумав лишь, что эти расставания неизбежны. Этому она училась всю свою жизнь. Она смотрела на Мев и Келли и замечала, как они притихли за зиму, и весна не разогнала их задумчивости. Она замечала, как они стали серьезны, какая мудрость сквозила в их взглядах. «Келли» – называли люди ее сына – так просто, ибо он все еще был мальчиком; но Барк, говоря о нем, величал его «юный король». Он и был королем, только чего – Бранвин не знала; а что представляла из себя ее дочь, она даже не могла догадаться. «Мев» называл ее Барк, просто «Мев», но говорил он это таким же тоном, как слово «король». Мев ездила, куда хотела, и ничто не причиняло ей вреда: пони прибегали на ее зов, и совы откликались ей, когда она к ним обращалась.
Бранвин не надеялась удержать их или на что-нибудь еще, но лишь лелеяла то, что имела: тепло друзей, окружавших ее, очаг и изгороди, сохранявшие все на своих местах… но они не могли удержать тех, кто хотел войти или выйти. Таков был порядок вещей. Пришла весна. Дети ее гуляли, и Леннон то и дело пропадал куда-то, и порой до них доносилась его игра на арфе – песни стекали с холмов, как чары, и были гораздо нежнее, чем те, что он исполнял для них.
С появлением зелени большинство Ши вернулось. Они появлялись обычно по утрам с юга на своих белых лошадях.