— Отвратительные мухи, — передергивала она плечами, вычесывая их пальцами.
В мертвый, знойный час парк был пуст. Они стояли у подножья красноватой, тридцатиэтажной башни, которая на фоне серебристых, разбросанных по небу полос, казалось, покачивается, грозя, упасть на них.
В темных воротах, уронив голову на грудь, спал полуголый нищий. Худые черные руки были опущены между раздвинутыми коленями. Ногти на пальцах ног у него были длинные, как у собаки. Нищий не проснулся даже тогда, когда они прошли мимо по узкому коридору, направляясь к винтовой лестнице с истертыми каменными ступеньками! Узкие окошечки бойниц рассеивали слабей свет. Им пришлось взбираться едва ли не на ощупь. На стене при свете спички были видны жирные полосы грязи. Сотни тысяч посетителей опирались здесь ладонями, водили вспотевшими пальцами, полируя штукатурку. Снизу поднималась мускусная вонь от испражнений летучих мышей и человеческой мочи. Сверху слышались пискливые голоса девушек, умноженные эхом.
— Поднимемся на самый верх? — предложил Иштван. — Восемьсот шестьдесят две ступеньки…
— Я никогда не простила бы себе, если бы не влезла туда, — сказала Маргит, ускорив шаги. — Я обязательно должна побывать наверху.
Мимо них прошли девушки в просторных шароварах, цветных туниках и легких шалях, концы которых свисали на спине. Еще долго были слышны писк, смех и шлепанье их сандалий.
Они останавливались все чаще, переводили дыхание. Маргит прижала руку к сердцу.
— Надо же, как стучит…
По дороге они вспугнули целующуюся пару в белых одеждах. Молодые люди, смутившись, взялись за руки и начали спускаться, но шум шагов вскоре прекратился, они вовсе не спешили выходить из каменной башни.
— Ты видела? Они целовались, — сказал Иштван, развеселившись. — Такие сцены цензура вырезает из фильмов.
— Меня удивляет, что большую нежность проявляют друг к другу мужчины, они ходят, обнявшись, держатся за руки, вплетают цветы в волосы… Я здесь не видела парня и девушку, идущих под руку. А если это и случается, то они маршируют в сопровождении всей семьи. О, уже недалеко, — ее обрадовал свет, который шел из дверного проема, ведущего на вершину башни.
Перед ними расстилалась бесплодная равнина с выгоревшими от постоянной жары рядами густых колючих кустарников, рощами желтеющих деревьев. Под мутным небом, словно полосы далекого дождя, поднимались клубы летящей пыли и то и дело рокотали раскаты грома. В перелесках, похожие на панцири огромных черепах, темнели купола древних гробниц, с содранной кощунственной рукой майоликовой облицовкой.
Ближе к башне, в банановом саду белело несколько мазанок, а в пруду, словно ожившие валуны, торчали черные туши буйволов.
Когда Маргит выглянула за каменный парапет, Иштван придержал ее за талию. По крутой гладкой стене взгляд скользил вниз, перескакивал две галереи с белыми фигурками мужчин, доходил до земли, каменных плит и красноватой утоптанной глины, посыпанной гравием. Мурашки пробегали по телу при мысли, что можно рухнуть вниз с криком отчаяния, на который никто не откликнется, пока глухой удар о землю не успокоит навсегда.
— Прошу соблюдать осторожность, — предупредил сторож в военном мундире, подкованные ботинки застучали по камню. — Два дня назад отсюда бросилась девушка. Еще остался след, — он показал засохшие, черные брызги на обрывистой стене. — Когда ее подняли, она была как мешок из мокрой шерсти, все косточки переломаны. А сразу же после праздника Дива ли отсюда тоже прыгнула одна пара, они держались за руки. У них была любовь, а родители не позволили, потому что он происходил из семьи браминов, а она деревенская… Странно, что эту башню облюбовали самоубийцы. Лучше не высовываться, земля манит, тянет к себе, закружится голова и может произойти несчастье.
Сторож смотрел на Маргит с подозрительным беспокойством.
— Меня поставили, чтобы я смотрел за порядком, — добавил он. — Но если кто-то уж решил, то обязательно прыгнет…
Ветер дул все сильнее, узкие окошки башни пели, как флейты.
Внизу поднималась туча из пыли, вырванных трав и сухих листьев. Порыв ветра теребил волосы, они чувствовали, как их омывают теплые потоки воздуха. Маргит присела, прижимая к коленям вздувшееся платье.
— Будет сильная буря, — предупредил сторож, — лучше спуститься вниз.
— Нет, — упрямилась она, — побудем здесь еще немного. Под ними стонали деревья. Ветер раскачивал кроны, горстями рвал листья. Высохшее поле дымилось красной пылью.
— Не бойтесь, со мной у вас проблем не будет, — успокоила она сторожа. Маргит с волнением всматривалась во внезапно посеревшее небо, с чернильными наплывами, ставшее таким неестественным. Желто-розовое сияние ярко освещало тучи пульсирующим светом, молнии предвещали засуху, погоду без дождей.
Маргит пыталась гребенкой пригладить вставшие дыбом волосы, но, насыщенные электричеством, они снова поднимались, из них летели искры.
— А вдруг сюда ударит молния? — неожиданно испугалась она. — У меня нет желания погибнуть по воле богов, Я уже не в том возрасте, когда без страха думаешь о смерти.
Маргит помолчала, а затем как-то очень уж спокойно добавила:
— Я когда-то хотела покончить с собой. Она посмотрела на Тереи.
— Тогда я была очень молодой и глупой.
Иштван молчал, чувствуя на своих губах бесплодный вкус пустыни.
Вокруг них усиливался шум ветра, песчинки, ударяя по щекам, кололи словно иглы.
— Я любила кузена. Мы целовались в укромных местах, как та пара… Прекрасный парень… Я была счастлива. Он пошел добровольцем на фронт. А я поклялась, что буду его ждать. Он обещал писать. Но я так и не получила ни одного письма. Был сорок третий год. Бирма. Он погиб на этой адской дороге до Мандалай. Его убили японцы.
Маргит подошла поближе, потому что ветер уносил слова, она встала так близко, что юбка билась об его колени. Иштван улавливал запах горячего тела.
— Мне хотелось быть с теми, кто борется. Я тогда работала в госпитале в Мельбурне. В то время я еще ничего не знала о войне. Раненых у нас было немного… Ни море, ни джунгли не возвращают жертвы, — она говорила страстно, ветер выл, внизу шумели деревья, так, что до Тереи иногда доносились лишь строгие интонации ее голоса. — Когда мне сказали: сестра Маргарет, внизу вас ждет какой-то военный, я была уверена, что это Стенли. Я бежала по коридору, стук моих каблуков я помню до сегодняшнего дня. Меня несло как на крыльях. Но там стоял чужой мужчина. Он сказал до ужаса просто: будьте мужественной, Стенли умер… У меня от него ничего не осталось на память. Ничего. Если бы у этого солдата было хоть немного сострадания, он мог бы подарить мне хотя бы собственную пуговицу, сказав, что это от Стенли. Хороший парень, но никакой чуткости. И в тот же самый вечер я ему отдалась. У меня со Стенли ничего не было. А этот возвращался обратно. Я все время, пока он меня целовал, думала: ведь это не имеет никакого значения. Стенли нет, его нет в живых, и я тоже не хочу жить. Я знала, что тело может себя защитить, взбунтуется. Возможно, меня еще спасут. Я помнила лишь одно: если яд ввести шприцем внутримышечно, то ничего уже не поможет. Доступ к ампулам я имела. Но раз я этого не сделала сразу же после того, как он ушел, у меня не хватило сил убить себя через неделю. Возможно, этот первый мужчина, сам того не сознавая, спас меня? Мой возлюбленный… — она язвительно засмеялась. — Он даже не заметил, что был первым, потчевал меня ужасными рассказами о том, что японцы делают с пленными. А утром позвонил, чтобы попрощаться. Может, это я должна была послать ему цветы?
Все небо громыхало над ними, сухие огни вспыхивали сразу в нескольких местах. Нечем было дышать, буря усиливалась. Лица хлестал песок.
— Сойдите вниз, — снова подошел к ним сторож, — здесь может быть опасно.
Землю сверху уже не видно было, внизу тучами несся красно-бурый песок, заслоняя деревья.
— Все же давай его послушаемся, — сказал Тереи. — Тут уже находиться неприятно. У меня глаза полны песка.
— Хорошо. И прости меня за то, что я вернулась к этим старым своим делам. Ты, вероятно, подумал: истеричка. Время все лечит, а жизнь и так коротка. Не стоит отказываться от нее. Нужно иметь мужество дожить до конца. Во всяком случае, так я думаю сейчас.
Сторож боролся с дверью, которую не давал закрыть ветер, он с трудом справился с задвижкой.
Они стояли в темноте рядом, свет фонаря белым пятном скользил по стене.
— Почему ты не вышла замуж? — неожиданно спросил Тереи. — Ты красивая, образованная, и к тому же у тебя есть деньги.
— Они дают мне независимость. Мне не нужно работать. Я занимаюсь своим делом, потому что хочу быть полезной.
— Это мне ничего не объясняет, — упорствовал он, взял ее под руку. Внутри башни выл ветер и через бойницы швырял клубы пыли.
— Я не чувствую пока страха, когда говорю: я одинока. Выйти за кого-то замуж… На это всегда есть время. Пойми, я еще не отказалась от надежды полюбить.
— Я тебя не заставляю исповедоваться, — попытался оправдаться он.
— Я говорю только то, что сама хочу сказать. С тобой можно дружить. Ты не спешишь удовлетворить свои желания. Ты разочарован, что не спал еще со мной? Вижу, ты отдаешь себе отчет в том, что мой первый мужчина не был единственным, после него было еще несколько, таких же не имеющих значения, — тут она нашла более точное определение, — недостойных того, чтобы я о них помнила. Я достаточно рано успела заметить, что хотя и не трудно менять мужчин, но вряд ли я себя чувствовала бы счастливой, даже если бы была довольна на следующий день. Говорю искренне, как есть на самом деле, чтобы не испортить наших дружеских отношений.
Они, молча, начали спускаться по лестнице. Иштван видел ее стройные ноги, освещенные фонариком сторожа, коридор спиралью пронизывал толстые стены башни, бесконечные повороты вызывали головокружение.
— Надеюсь, ты не чувствуешь себя обиженным моей откровенностью? — спросила Маргит запыхавшимся голосом, когда они остановились внизу.