ел на стуле.
— Ну, наконец-то появился. Пришлось прервать беседу с коллегой, — ехидно заметил Ференц, — снова разговоры о вечности?
— А знаешь, ты прав, — признался Тереи. — Михай говорил со мной о смерти. Смышленый мальчик, я всегда от него узнаю какие-нибудь новости.
Он заметил, что шифровальщик смотрит на него с напряженным вниманием, неуверенный, похвала это или насмешка.
— Что-то надо делать с Кришаном, — начал советник. — Поговаривали о смерти его жены, но никто в это не верил — Думаю, надо скинуться на похороны?
— Зачем? Если бы мы решили заниматься похоронами каждого индуса, который вздумал изменить свою судьбу, то ходили бы нагие и босые, а здесь было бы не посольство, а крематорий, — едко заметил Ференц. — Рупий у него хватит, я ему выплатил двухмесячную зарплату.
— Наконец-то все сделано как надо, — обрадовался Иштван. — Под этим решением подписываюсь обеими руками.
— А ты говорила, что Тереи не согласится, — обратился Ференц к Юдит, — хотя это решение Деда и наша болтовня ничего уже изменить не сможет. Кришан с первого числа будет уволен. Прощаемся и адью, — он красноречиво развел руками.
— Но ведь Кришан хороший шофер. Мало ему его бед? Неужели нельзя подождать?
— Товарищ советник, — прервал его Ференц — («Нехорошо, — подумал Иштван, — если они в таком тоне обращаются ко мне, значит, им что-то надо, подчеркивают свое особое доверие, ссылаются на солидарность и пытаются возложить на мои плечи ответственность за решения, которые принимались без меня».) Он стоял, засунув руки в карманы, наклонив голову. — Это был шофер посла. У него плохая репутация. Последний случай с коровой это подтвердил. Мы ждали слишком долго. У него была больная жена, следовало проявить терпение.
— Вы ждали, как стервятники, пока она не дойдет.
— Бесчестное сравнение, — уже сам торжественный тон Ференца звучал осуждающе, он посмотрел на собравшихся, шифровальщик ему поддакнул так, словно сглотнул застрявший в горле комок. — Мы предлагали больницу, говорили, что операция необходима, но он об этом, товарищ Тереи, и слышать не хотел. Не хотел. Надо помнить, что мы в Индии, капиталистической стране, под обстрелом, нам нельзя ввязываться в неприятные истории, тащить ее силой на операционный стол… Мы не можем нарушать их кардинальный принцип: non violence [23]. Мы сделали все, что от нас зависело. Во всяком случае, мне себя винить не в чем. Это Кришан не по-человечески обошелся со своей женой; он просто хотел, чтобы она умерла. Да и она сама это часто с плачем говорила. Вот почему нет смысла его жалеть. Кришана увольняют с работы. Месяц только что начался, мы платим за два, и так слишком много.
— Кришан — хороший шофер. А несчастный случай может произойти с каждым, особенно когда коровы бродят по улицам…
— Если он и в самом деле такой хороший, то легко найдет работу, мы ничего плохого ему не желаем. Шифровальщик с повеселевшим лицом кивал головой. Ему нравился такой подход, это его успокаивало.
— Увольняйте, — сказал Иштван, — ваше дело, а зачем вам нужен я?
— Потому что я слишком строг. Ты, Тереи, умеешь говорить с людьми, объяснить, растолковать… Они тебе доверяют. Кришан уже подготовлен, он обо всем знает. Речь идет о том, чтобы он не распространялся о наших внутренних делах.
Заметив удивление Тереи, Ференц добавил, рассекая ладонью воздух:
— Пусть не рассказывает, куда и с кем ездил, зачем им знать наши контакты, брать под наблюдение хорошо относящихся к нам людей… Понимаешь?
— Не очень, — заколебался Иштван, — я не поверил бы ему, даже если бы он поклялся богиней Кали.
— Надо убедить его в том, что мы к нему хорошо относимся, — Ференц сложил ладони, — намекни о возможности возвращения через какое-то время на прежнее место.
— Не улавливаю связи… Так на кой тогда его увольнять?
— Удивительно, что ты сразу же перестаешь быть понятливым, когда нужно что-нибудь уладить. Посол велел, чтобы ты с Кришаном поговорил откровенно. Пойми, что в Индия убитая корова — это святотатство, серьезное дело, а мы не хотим, чтобы хоть какая-то тень упала на посольство. Поговори, прощупай его настроения, а потом мы втроем с послом решим, что делать дальше… Может, придется обратиться к юристу?
— Когда мне нужно с ним поговорить?
— Ну, не обязательно сегодня, — успокоил его секретарь. — Завтра, послезавтра, время есть. Во всяком случае, еще до того, как он начнет искать работу. Хотелось бы, чтобы он нас не продал.
— Уж такие большие тайны, — сказал Тереи.
— А если он пойдет к американцам? Они расширяют свой центр. Или к немцам из ФРГ. Они модернизировали свою промышленность и лезут сюда, готовы открывать филиалы. Посмотри на их информационный центр на Коннахт-Плейс. Хотят напомнить, что несколько их марок — уже доллар. Чья валюта самая прочная? Индусы к этому очень чувствительны… Такой водитель может пригодиться немцам, нужный свидетель. Два факта верных, пять они придумают сами, вот тогда и оправдывайся.
— Не лучше ли его оставить?
— Видно, нельзя, если Дед велел его уволить. Он знает, что делает. Посол написал рекомендацию для Кришана. Положительная, но прежде чем брать его на работу, нам позвонят, чтобы в этом убедиться, тогда можно упомянуть и о наших претензиях, в случае, если его новый работодатель нам не подойдет. Люди перестали слепо верить письменным отзывам, поэтому мы сможем непосредственно повлиять на его судьбу. Ференц словно хотел подчеркнуть свое хорошее к ним отношение, говорил непринужденно, сказав это, он взглянул на свое продолговатое лицо в оконное стекло и причесал пышные вьющиеся волосы.
— Курьеры будут завтра, не забудь об отчетах, — предупредил он Тереи.
Когда секретарь вышел, радист поднялся со своего стула и тоже направился к двери.
— Что-нибудь есть интересное в телеграммах? — спросил Иштван.
— Э, ничего… У меня такая привычка, как расшифрую телеграмму, перепишу набело и тут же забываю. Нет, ничего такого не было. Пожалуй, только, что Райк оказался невиновным, хотя его повесили, а теперь будет реабилитация.
— Вот это сенсация, — задержался собиравшийся уходить Иштван, обмениваясь взглядами с Юдит, — могут произойти изменения в правительстве. Ну, а что еще?
— Я и в самом деле не помню. Я отдал их послу, если захочет, соберет нас и сообщит. Если ему даны другие указания, то и так о подробностях прочитаем на первой странице в «Таймс оф Индия».
— Ну, теперь взбудоражат народ, — сказала Юдит.
— Вот именно. И кому это нужно? — наклонил коротко подстриженную голову шифровальщик. — Райку жизнь не вернут, а нам тоже легче не будет, ведь все помнят, что писали в газетах, речь прокурора; осудили по закону… И кому верить? Я бы эти могилы, раз уж их засыпали, не трогал.
— Дружище, а где справедливость? — воскликнул Тереи. — Жизнь мы ему не вернем, так хоть от позора очистим. Он не был предателем, а до конца оставался настоящим венгром и коммунистом.
— Вы так говорите, словно те, что его осудили, были другими, — радист поднял бледное, опухшее лицо, он редко выходил на индийское солнце, а постоянно сидел в своем мрачном кабинете за бронированной дверью. — Я — простой шифровальщик. Меня взяли из армии и прислали сюда, я делаю свое дело. Однако, мне кажется, господин советник, что все, о чем мы читаем, хотя с виду вроде бы и ясно, и открыто, на самом деле тоже является шифром и, возможно, только наши дети разберутся по-настоящему во всем происходящем. Даже жалко, что нам не дожить до этих дней. Ну, ладно, пойду в свою нору… Когда прилетят курьеры, расскажут, что там за настроения в нашей стране.
Когда дверь закрылась, Иштван тяжело сел у письменного стола, глядя на темные круги под глазами Юдит. Вентилятор гудел неприятно громко.
— Ты слышал голос простого человека. Он должен верить властям, чтобы слушаться их. А тут делается все, лишь бы подорвать к ним доверие.
— Ты хотела бы, чтобы мы забыли эти могилы?
— Нет. И хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, но мне хочется хотя бы нескольких лет порядка, спокойствия после всего, что мы пережили в войну… И позже. Вероятно, не слишком уж завышенные требования?
— Юдит, одного возвращения доброго имени человеку, казненного именем закона, недостаточно. Это только начало, люди спросят: а что с судьями, которые оказались палачами? А товарищи, отрекшиеся от невинно осужденных, больше того, заклеймившие их и аплодировавшие фальсифицированным приговорам? Я спрашиваю, кто из них знал, что, поддерживая смертный приговор, он тем самым способствует преступлению? Зловещие тени легли бы на пролитую кровь; теперь не доищешься, ответственность стала общей… Даже нехорошо было бы доводить следствие до конца. Вина лежит на всех нас. Невинными в конце концов оказались бы только те, кто в то время в знак протеста решились бы встать рядом с ними под виселицей… Но кто способен на это? Я знаю венгров, народ потребует призвать к ответу виновников преступлений, но если их попытаются спасти, сам бросится осуществлять справедливость, и ты знаешь, что может тогда случиться. — Ты так говоришь, словно сам являешься членом партии, — в голосе Юдит звучало одобрение. — Я многое повидала, знакома с такими людьми, которые жили как святые, и все же они знали, что происходит на самом деле, хотя делали вид, что все в порядке. Они возненавидели бы любого, кто бы им о том, что они и так знали, открыто сказал, заставил бы высказать свое мнение, осудить. Очень трудно признаться: я ошибся, меня обманули, зачеркнуть десятки лет жизни… И все же, несмотря ни на что, эти люди жили социализмом… Они выдержали страшные концлагеря, предательство и пытки. И верили, что это необходимая цена, когда закладывается фундамент. А теперь оказалось, что без этого можно было обойтись. Почему Дед засел в кабинете? Он понимает. И дело тут не в карьере или возможности присоединиться к новой группе, которая может прийти к руководству, это горькая пора подведения итогов собственной жизни… Когда, вспоминая, замечаешь все: от первой уступки, отклонения от курса, еще надеясь на то, что можно легко вернуться, вплоть до момента, когда уже все равно, когда ты готов изменить партии, тому, что нас в молодости захватывало и что до сегодняшнего дня является главным, целью нашей жизни, но, к сожалению, так и не осуществленной.