Тереи смотрел на ее вдохновенное, полное огня лицо. Такой Юдит он не знал.
— Ференц, хоть он и из молодых, да ранних, не понимает сигнала, который мы сегодня получили, но посол — старый партиец. Я знаю, поскольку была там, эти разбитые, пострадавшие в период репрессий семьи, которые вместо того чтобы проклинать провозглашали здравицы в честь Сталина. И они полагали, что так надо, что эта жертва высвобождает новые силы, ускорит приход будущего, утверждает в мире величие их страны. Что им делать сейчас?
— Так, выходит, надо молчать, зная, что перед тобой бетонная плита, которую не пробить?
Нет. Но только я не спешила бы с окончательными приговорами. Если мы уже столько выдержали, то неужели должны лопаться как рыбы, извлеченные из глубины на солнечный свет? Время — вот неподкупный судья, который безжалостно отбросит все дутые авторитеты. Терпение не является главным достоинством революционеров, но, с другой стороны, спешка может привести к сведению счетов, слепым ударам топора, — она провела кончиками пальцев по бровям. — Нам не следует вести такие разговоры, хотя мы верим друг другу, ведь ты же знаешь, как у нас здесь обстоят дела.
Когда Тереи вошел под шатер вьющихся растений, окружающих веранду, он услышал в квартире топот босых ног и крики:
— Сааб! Сааб приехал!
Повар открывал дверь — длинная фигура в заштопанной рубахе навыпуск, — на ногах у него были полуботинки, которых никогда не касались ни паста, ни щетка, а для удобства Перейра вынул из них шнурки. Такие удобные, они падали с ног, поэтому Перейра не ходил, а шаркал ими с большим достоинством.
— Пришло письмо, — доложил он. — Были два телефонных звонка от художника, он еще позвонит.
Письмо лежало у столового прибора, прислоненное к вазочке с цветущей веткой. Иштван был уверен, что оно из Будапешта, от Илоны, и удивился, когда увидел индийскую марку.
Снова какое-нибудь приглашение или просьба? Письмо выпало из его пальцев на стол. Он решил сначала принять ванну.
Только принявшись за клейкое желто-зеленое кушанье из бататов, риса и луковичного соуса, он не спеша взял конверт и разрезал его ножом. Повар рассказывал подробности ссоры с сикхами из соседнего дома.
«Иштван, my dear [24].
В старую серебряную рамку, которую мне подарил Конноли, я вставила Твою фотографию. В вестибюле вашей гостиницы проход загораживают два стенда с пронумерованными фотографиями вашего конгресса. Их, наверное, штук сто. Но эта „моя“ — самая лучшая — ты улыбаешься, смотришь с интересом. Надеюсь, ты на меня не обидишься за то, что я ровненько отрезала стоящую рядом с тобой красивую индуску. Честно говоря, я разрезала ее на куски. Конгресс, посвященный Тагору. Ты даже не сказал мне, что ты на нем делал, кто такой Тагор, если приехало столько красивых женщин. Я уже вросла в Агру, перенимаю здешние обычаи. Зажгла перед Твоей фотографией курительные свечки, они тлеют и приятно пахнут. Ставлю пластинку, концерт Бартока. Каждый день, когда я возвращаюсь с работы, эта музыка звучит по нескольку раз, она приближает Тебя. Хорошо, что рядом свободные комнаты, никого моя мания не удивляет. Он венгр, но говорит так, что я его понимаю, слушаю с волнением. Я уже думала о том, что не пойму ни одного слова, если бы Ты вдруг начал разговаривать со мной на своем языке. Когда я просила, чтобы Ты произнес хотя бы несколько фраз, мне хотелось послушать, как звучит Твой язык, какой у него ритм, Ты смотрел мне в глаза, смеялся и говорил, и это звучало так красиво. Я подумала — он говорит обо мне что-то необыкновенно нежное… А может, это было одно из Твоих стихотворений? Я тогда не спросила, а сейчас мысль об этом не дает мне покоя.
Ты неожиданно уехал. Неужели я плохо сделала, что рассказала Тебе о смерти Стенли? Но нужно, чтобы Ты знал. Это важно и для Тебя».
Он снова увидел Маргит, съежившуюся в кресле, длинные ноги в свете лампы, стоящей на каменном полу. Иштван еще держал тонкий листок бумаги в руках, но нахлынувшая волна нежности уже смешала ровные строчки аккуратного почерка.
— Сегодня в обед они сверху сбросили старую корзину и весь двор засыпали банановой кожурой… Стояли на крыше и даже не спрятались, когда я их начал ругать, — брюзжал Перейра. — Когда кто-нибудь из этих мальчишек будет проходить мимо, я спрячусь за дверь и так его отколочу… Только чтобы потом сааб защитил меня от их стариков.
— Иди, — сказал Тереи спокойным голосом. — Оставьте меня хоть на минуту одного.
Он подождал, когда повар закроет дверь, и вернулся к письму. «Пишу хаотично… Все будет зависеть от настроения, в котором Ты будешь читать.
Мучает жара. Ночью подушка прилипает к спине, я переворачиваю ее на другую сторону, но и это не приносит облегчения. Царапает толстая простыня. Не могу спать. Волосы прилипают к мокрой шее, противно. И хотя я переставляю вентилятор, чтобы он мне дул прямо в лицо, дышать нечем. Душно, как в оранжерее. Коллеги ходят невыспавшиеся и раздраженные, больные ссорятся, санитары надоедают жалобами. Мы набрасываемся на газеты в поисках сообщения о муссонах. Индусы утешают, что они скоро придут. Хорошо, чтобы эти ветры и Тебя занесли в Агру, хотя я знаю, что Ты занят в посольстве, у Тебя свои обязанности, как у меня мои слепые и слепнущие.
Грейс мне писала, но я ей о наших с Тобой встречах не упомянула ни единым словом. Как хорошо иметь Тебя, думать о Тебе, ждать. Если Тебя долго не будет, я приеду в Дели. Не удивляйся, если однажды я появлюсь. Ты тогда оставил меня. Знаю, Ты был прав, но… если бы Ты тогда захотел…»
Последние слова были дописаны в самом конце странички, они обрывались, Иштван искал продолжения, но нашел только помещенную сбоку подпись: Маргит.
На конверте стояла дата трехдневной давности.
Не успел Иштван, придя в посольство, разложить бумаги, как его вызвал Коломан Байчи. Посол стоял тяжелый, плотный и, щуря опухшие глаза, смотрел из-за приоткрытой занавески во двор. Тереи невольно взглянул, что же так заинтересовало его шефа, но кроме поникших на солнце деревьев и дороги, с которой красными столбами вставала пыль, ничего не увидел.
— Ну, видите, — Байчи положил на его плечо белую, поросшую кудрявыми волосами руку, — вот здесь, под нами, на крыше…
Тереи заметил двух неподвижно стоящих с раскрытыми клювами коричневых скворцов. Перья на шеях у них топорщились, раскрытые крылья повисли.
— Их мучает жара?
— Нет, небольшой перерыв, они сейчас снова начнут драться… Один пытается схватить другого за горло, задушить и выклевать у него язык, — говорил мрачно посол, — маленькие, певчие пташки. На кого вы ставите? Держу пари, что вот тот маленький, справа, победит. Ну, давайте, давайте, — погонял он птиц.
Как по сигналу, скворцы бросились друг на друга, они дрались клювами, царапали лапами, пружинисто отскакивая от противника. Выдранные перья свисали с их голов. Сцепившись, они крыльями сталкивали один другого в поблекшую на солнце листву. Похоже, я там борьба не прекращалась, потому что встревоженные ящерицы убегали на раскаленную стену.
— Жаль, что мы не увидим конца, — выпятил нижнюю губу посол, — но я, как вы, вероятно, догадываетесь, пригласил вас по другому вопросу.
Он подвел Иштвана к стульям, предназначенным для гостей.
— Давайте сядем. Сигарету? Нет? Правильно. В такой жаре сердце испытывает кислородное голодание, да и легкие будто вареные…
Байчи сидел, устало положив руки на подлокотники кресла. Глаза были полузакрыты, рот приоткрыт. Ниточки пота поблескивали на толстой шее. Измученный, старый человек, только темный, живой зрачок предупреждал, что не следует спешить с выражениями сочувствия, поскольку это может быть восприняло как обвинение в преждевременной слабости.
«Сколько же ему лет? — думал Иштван. — Пятьдесят четыре — пятьдесят пять. Еще не старый, но преждевременно изношенный, сгоревший. Его состарила борьба».
— Мне пришлось уволить шофера, — начал спокойно посол, — хотя он мне нравится. Хороший водитель… — Он посмотрел, какое впечатление окажет его объективная оценка на советника, и тут же добавил: — Только характер у него неровный, истерик. Нервы прямо под кожей, как у всех у них. Мне немного его жаль, поскольку увольнение совпало с кончиной его жены, хотя в этом случае я смерти не придаю особого значения. Так вот, я хотел бы, чтобы вы тактично ему вручили дополнительно сто рупий, только не говорите, что от меня. Мне его благодарность не нужна. И побеседуйте с ним, а потом зайдите ко мне. Предчувствую, что с ним у нас могут быть трудности… Ну, а теперь расскажите, что слышно?
— Ничего особенного, мертвый сезон.
— Может, что-нибудь откопаете? А что хорошего в кино? Вы совсем скисли, советник; неужели все знакомые дамы уехали? Только словечко скажите повару, он тут же приведет… Но при такой жаре, — он тяжело вздохнул, — ой, молодые, молодые, не умеете вы беречь себя…
Это не было похоже на выговор, скорее на чувство зависти.
— В «Сплендид» с сегодняшнего дня идет «Кабинет восковых фигур», фильм о похитителях трупов, английский.
Посол смотрел, подпирая желтым от никотина пальцем опухшее веко, словно раздумывая, нет ли случайно в этой информации какого-нибудь скрытого смысла.
— Знаю, видел пять лет назад в Женеве. Грустно, что в основном все уже в прошлом, ты все испытал, пробовал, бросал… Как мало осталось лиц, которые ты хотел бы встретить, пейзажей, которые надо было бы посмотреть. Виденное тобой в молодости, даже голодной, было прекрасным, мир был наполнен яркими красками, а сейчас он изношен, стерт, как залежавшийся товар. Вы скажете: жара, захотелось Деду пооткровенничать, я ведь знаю, что вы меня так называете. Нет, советничек, это годы… Я говорю не о своем возрасте, а о том, как я сам себя ощущаю, не по паспорту. Смерть меня не удивляет. Мы встретимся как знакомые, которые уже обменивались поклонами. Из темноты в темноту. Индусы — счастливые люди. Я уже там был, — бормотал он, думая о чем-то своем, — а вокруг ничего не изменилось. Был. Но мы не любим думать об этом мгновении.