— Вам не повезло, — скривился швед, что следовало почесть улыбкой. — Доктор Уорд засела в самом очаге эпидемии, и, похоже, обнаруживается еще одна причина распространения болезни, причем классическая: кварцевая пыль.
— Это далеко?
— Километров сто, минимум два часа дороги, а максимум зависит от дождей, — швед поднял длинный костистый палец и с неприязнью указал на небо. — На своей машине даже и не пытайтесь, увязнете на первой же размытой переправе вброд.
— А очень бы хотелось посмотреть, что она там делает.
— Вас интересует борьба с трахомой? — тот же палец почесал в затылке. — Временем располагаете? Могу захватить с собой, завтра утром еду туда нашим «лендмастером».
— И вы меня возьмете, профессор? — не сдержался Иштван. — В котором часу подойти?
— В пять утра. Если ночью не будет ливня. Но будьте готовы к двухдневной отлучке, потому что если реки разольются… Мисс Маргит ждет инспекцию, а ее будет ждать сюрприз. Вы где остановились? В «Тадж-Махале»? Я за вами заскочу.
— Но у меня нет снаряжения для такой экскурсии, — вслух задумался Иштван, сгоняя с лица здоровенную муху, щекотание перебирающих лапок вызывало омерзение.
— Матрац и простыни могу ссудить вам наши, а, едой поделимся, если вы не слишком капризны.
— Я долго был солдатом, так что ем, что дают, — обрадовался советник. — Но сомневаюсь, что буду кидаться на еду, полюбовавшись на ваших пациентов.
— Если надумаете написать о том, как мы работаем, будем очень признательны, — осторожно соблазнял его ученый муж.
— Если в венгерской печати появится статья о группе ЮНЕСКО, это будет иметь для вас значение?
— Пришлите мне два экземпляра. Публикация важна не только для статистики, так сказать, еще один язык, на котором о нас пишут. Вы пробыли здесь достаточно долго, чтобы ничему не удивляться. И благодаря знакомству с доктором Уорд имеете представление о масштабах нашей работы. А я человек разговорчивый, но вы записывайте, а то в репортаже выйдет из меня дурачок и невежда, если вы запутаетесь в медицинской терминологии.
— Я дам мисс Уорд просмотреть английский текст, — Иштван пожал руку профессору, очень довольный, что распознал в нем тщеславие, голод по известности. Наверняка, прекрасный врач, но, запершись в кабинете, с величайшим наслаждением листает толстенный альбом, в который вклеены все упоминания о нем, о его миссии, о работе в ЮНЕСКО, и это-то и есть его разврат.
— А теперь вымойте руки, — повелительно сказал врач, открывая краник под приделанным к стене эмалированным сосудом, из которого потекла фиолетовая струя раствора марганцовки.
Когда по пути на вечер он, сидя в машине, провел рукой по щеке, показалось, что ноздри почуяли знакомый едва заметный запах, исходивший от рук Маргит.
Надежда на завтрашнее свидание преобразила его, вернулся юмор, он сыпал шутками. И показ фильма удался, хотя на провисшем экране лица внезапно искажались и то и дело проскакивали мечущиеся черные пятна от ночной мошкары, летящей на белый глаз проектора. Ночь опустилась теплая и парная, гости не хотели расходиться. Цветы в прическах женщин одуряюще пахли, шелестели шелка, общество разбилось на группы, устроилось на плетеных креслах, на кожаных подушках, а то и на пледах, расстеленных на траве. Стоило разговору примолкнуть, люди, словно исчезали, проваливались в темноту, и одни цикады рассыпали свои пронзительные трели с верхушек манговых деревьев.
В доме блюли традиции, челядь разносила стаканчики, но никак не с вином, а с лимонадом на тростниковом сиропе, в котором плавали, листочек мяты или цветок жасмина.
Советника посольства обступили местные землевладельцы, им тут принадлежали огромные плантации, сданные в аренду крестьянам за половину урожая. В клейком сумраке белели сорочки, узенькие штаны со складками, сходящимися к промежности, и похожие на юбки дхоти, люди выглядели как толпа безголовых и безруких привидений, лица являлись лишь изредка, подсвеченные огоньком папиросы, прикрытой ладонью, чтобы привлеченный светом ночной мотылек не затрещал, угодив на тлеющий жар.
— Как могло случиться, что вы не знали, что творит в Венгрии ваша служба безопасности? Теперь вы осуждаете злоупотребления, реабилитируете повешенных. У вас был хоть какой-нибудь контрольный аппарат? Он же должен был сигнализировать о творящихся беззакониях, — спрашивали Иштвана безгневные голоса. — Ошибки и нарушения возможны всегда и везде, но здесь речь идет об искажении основного принципа. В «Хиндустан-таймс» писали о тысячах людей, подвергшихся арестам безо всяких на то оснований. Допустимо ли все это валить на Сталина? И как тогда выглядит у вас закон, гарантирующий гражданские свободы?
— О злоупотреблениях знали, не могли не знать, — с живостью отвечал Иштван. — И от этого только труднее было жить. Никому не верилось, критические голоса, принимали за вражеские. Желудок производит пищеварительную кислоту, если пища не поступает, он начинает переваривать сам себя, там произошло нечто в этом духе, чрезмерно раздутый аппарат привилегированной и высокооплачиваемой следственной службы стремился доказать, что существует не напрасно, он не только вылавливал, но и творил врагов, чтобы иметь за кем охотиться.
— А закон? А суд, который обязан отличить правого от виноватого? — слушатели не отступались, скрестив на коленях горячие ладони, стараясь заглянуть в глаза, невидимые в темноте.
— Вы забываете, что у нас произошла революция, это неизбежная цена великих преобразований…
— Вот именно, но не слишком ли большая цена? — откликнулся чей-то бархатистый голос — Не исключено, что это бунт корней против цветов и плодов. Разорение культуры и красоты, которые создавались веками.
— Садовник подрезает дерево, чтобы оно обильней плодоносило, — отбивался Иштван, зная здешнюю приверженность к метафорам.
— Подрезает, но не рубит вслепую самые прекрасные из побегов, — возразил еще кто-то. — Подрезать следует разумно, на, то и существуют законы и кодексы.
— Весь мир движется к социализации, государство обобществляет крупные концерны, ограничивает доходы. Вы скажете, что в Западной Европе предприниматели сами делятся прибылями с рабочими и делают это по собственной воле. Но это потому, что видят, как наши рабочие участвуют в управлении государством. Собственникам приходится уступать, раскошеливаться, чтобы хоть как-то замедлить неизбежный исторический процесс, — пылко объяснял Иштван, — Приглядитесь, как обстоят дела у вас, сколько зол безо всякой своей вины вы получили в наследство от англичан. Перед вашим поколением стоят огромные задачи. Вы же только порог переступили, я имею в виду независимость.
— Мы в, техническом отношении отсталая страна, — признавали слушатели. — Мы еще не представляем себе, насколько и чем богаты.
— Нужны огромные средства, а кто нам их даст? Америка? Россия? А если и дадут, то что потребуют взамен? — перебивали голоса сомневающихся. — Мы опасаемся слишком резких перемен.
— Мы сторонники традиций, религии и древних обычаев, — пробасил кто-то во мраке, но явно безо всякой иронии. — Мы предпочитаем уравновешенный подход.
— Наш народ добр, он не хочет чужого, — пропел сладостный и мягкий женский альт.
— И если мы так напускаемся на вас, то не потому, что мы против реформ, — угощали Иштвана папиросами — Просто мы хотим знать, что нас ожидает.
— Потому что социализм придет и к нам.
— Китайцы, — прошипел старческий голос.
— Китайцы, к счастью, далеко. Наши крестьяне терпеливы.
— Но они требуют земли, — жестко сказал Тереи.
— Земля — это для них полное брюхо, это сама жизнь, — неожиданно поддержал кто-то.
— И так многое делается.
— И многое уже сделано. Причем мирными средствами, без насилия. Не сейте среди нас беспорядков и ненависти, зачем вы пробуждаете голод, которого никто не в силах утолить? Даже ценой крови.
Когда на веранде, за белыми колоннами крыльца, внезапно вспыхнули яркие лампы, это спугнуло гостей, они отворачивались, щурились, прикрывали расширившиеся в темноте зрачки. И сочли это намеком, что пора расходиться. Иштван удивился, увидев, как обильно зароился сад расходящимися, он пожимал протянутые руки и благодарил за благосклонное терпение, с которым его изволили слушать. Девушки прощались, низко склоняя головы и складывая ладони, как на молитву.
Машина больше всего напоминала жестяное корыто с четырьмя сиденьями, причем довольно поместительное, с лавками вдоль бортов, застеленными матрацами. К спинкам лавок были привязаны лопаты, топоры и полосы жести, скрепленные толстой проволокой наподобие частых веревочных лестниц — это для подкладки под колеса, чтобы не застрять в размякшем грунте, Иштван устроился на заднем сиденье рядом с профессором, набегающий воздух овевал ему волосы.
— Только бы погода удержалась, — изучал Сальминен чистое, словно выметенное небо. — Два часа нам ехать по шоссе, а потом через джунгли по колеям. Вот уж там не соскучишься… Я захватил двустволку, постреляем горлиц. Вы любитель охоты?
— Нет. Настрелялся без этого, — ответил Тереи.
— Нам повезло, нас война миновала, — понимающе кивнул профессор. — Иногда постреливаю, чтобы испытать быстроту реакции. Забавы ради.
— Печеный голубь — это вкусно, — вставил водитель. Вокруг тянулись равнинные поля, плантации сои и земляного ореха. Темно-зелеными каре с лиловыми султанами стоял сахарный тростник. Посреди купы высоченных деревьев затаился пруд, питаемый дождевой водой, белые волы с завязанными глазами вращали привод водоподъемника, а на деревянном дышле, словно воробей, примостился мальчуган в непомерно большом голубом тюрбане, он, подвывая, настегивал волов хворостиной. С колеса, к которому крепились лыком красноватые глиняные горшки, зеленым светом лилась вода, уходя в канал, орошающий окрестные поля.
— Предпочитаю охоту на подобные виды, — повел рукой Иштван на это зрелище.
— Я тоже. У меня с собой камера, — хлопнул профессор по кожаному футляру. — Но я коллекционирую только экзотику. Любопытная закономерность. Больше всего люди верят собственным глазам, хотя глаза как раз-то и подводят. У меня друзья в Мальме, пишешь им — вралем считают, а стоит фильм показать — в восторг придут.