ак весь аппарат тут же впадает в расслабленность и, по сути дела, перестает существовать. Когда ему случалось выезжать из Дели, он обставлял полномочия оставшихся столькими оговорками, что с любой мелочью приходилось ждать его возвращения. Выслушивая потом отчеты, он торжествовал: «Вот видите, без меня, старика, вся работа застопорилась. Уж знаю, как вы мне заглазно почем зря кости моете, но, надеюсь, теперь убедились, что без меня хуже. Уж возьму на себя тяготу, поруковожу вами по мере сил, так оно лучше будет. Дайте-ка сюда ваши бумаги».
Маргит отправили в очередную деревню, так что Иштван не виделся с ней целую неделю. В последнее время они встречались часто, хотя и не подолгу. Он уже свыкся с тем, что она прилетает двухчасовым рейсом, чтобы улететь обратно в семь вечера. Неожиданный перерыв и неделя молчания пробудили в нем прежние тревожные мысли. И поэтому его как-то особенно взбудоражил ее голос по телефону, а главным образом, оговорка, что, если она и прилетит, — а ей предстоит сопровождать профессора, — то освободится только около половины четвертого. Он хотел встретить ее в аэропорту, однако Маргит предпочла, чтобы он там не показывался, и они выбрали местом встречи кафе «Волга». Условились, что он будет ждать пятнадцать минут. Если Маргит будет в Нью-Дели, но не сможет поспеть к назначенному сроку, она даст знать, куда за ней заехать.
Иштван глянул в окно: ворота гаража были открыты, но широкий посольский «мерседес» по-прежнему будто застрял в них, и солнце играло на красных стеклах сигнальных фонарей.
«Сидит. И чего он ждет? — вздыхал Иштван. — Если через пять минут не уедет, провались все — срываюсь в город».
Поводы для отлучки были, целый десяток, но подобает уведомить секретариат и позвонить послу, нет ли случайно каких-нибудь срочных поручений. Очень не хотелось. Слишком хорошо известно, что наверняка призовут и заставят выслушать кучу поучений пополам с воспоминаниями из опыта партийной работы, кое-какие из этих назидательных рассказов доводилось слыхивать уже в нескольких вариантах. То это были истории из жизни верных товарищей, с которыми посол сидел в тюрьмах во времена Хорти, то Байчи приводил их в доказательство собственной отваги я сметливости.
С облегчением увидел Иштван за окном коренастую фигуру посла, рядом с ним семенил сын шифровальщика, малыш Михай. Михай о чем-то рассказывал, возбужденно размахивая руками. Тени обоих отпечатывались на белой стене гаража, ослепительно сияющей под фестонами вистарии.
Внезапно посол остановился, как вкопанный, словно только сейчас дошли до него слова ребенка, он обернулся к Михаю и о чем-то переспросил. Иштван не сводил глаз с поднятой детской руки, описывавшей в воздухе круги. «Вот и продали меня, — молнией озарила догадка. — Он хвастается, как мы были у Кришана». Михай произнес еще несколько слов, а потом всплеснул руками и ударил кулачком в ладошку. Все выложил маленький глупенький, не ведающий, что творит, доносчик — да простится ему заранее. Интуитивно Тереи был почти убежден, что происходит нечто такое, дурные последствия чему неисчислимы и непредсказуемы. Он замер от страха, чувствуя свое полное бессилие: ничего не остановить, не спасти. Свершилось. Но что? Слова не долетали, приходилось гадать по жестам.
Коломан Байчи вскинул взгляд на окно. «Меня видно даже сквозь проволочную сетку, — сжал губы Тереи. — Не буду я прятаться». Сквозь заросшие пылью мелкие проволочные ячейки Иштван видел блеск пота на лбу посла, кустистые брови и глаза, напряженно сощуренные от мучительно яркого солнечного света. Мужчины посмотрели друг на друга в упор, и, наконец, Байчи кивком и жестом руки пригласил советника вниз.
Тереи поспешно последовал зову. Посол стоял, слегка расставив ноги и наклонясь вперед. Грудь его ходила так, словно ему душно.
— С Кришаном разговорчики затеяли? — угрюмо спросил он. — По чьему поручению?
— Вы там тоже побывали, товарищ посол, цирк для всех открыт. — Наберитесь смелости сказать мне прямо…
— О чем? — вскинул брови советник, чувствуя, что выиграл раунд. «Ничегошеньки он мне не сделает. Ну, отзовут, в крайнем случае», — торопливо подсказал как бы чужой, спокойный, рассудительный голос, но мысль о грозящей потере Маргит всколыхнула Иштвана приливом гнева.
Посол с трудом перевел дыхание.
— Не вздумайте заходить с тыла, Тереи, — погрозил он желтым от никотина пальцем. — Не таких, как вы, я осаживал, причем так, что они проклинали потом ту минуту, когда им взбрело в голову воевать со мной.
— Объясните, в чем дело, товарищ посол, — сказал Тереи чуть громче, чем следовало, и мысленно выбранил себя за это.
— Не лезьте в полицейские к господу-богу, Тереи. Никаких доказательств у вас нет. Слишком много знать вредно для здоровья. Я вам симпатизировал, говорил с вами, как равный с равным, а вы, гляжу, от этого зазнались. Хорошенько подумайте, прежде чем что-то предпринять, не то потом горько пожалеете.
— Не понимаю, — шагнул вперед Иштван. — Что я такого сделал?
Посол отступил на шаг, оперся ладонью о горячий металл автомобиля, движением головы указал на Михая, мальчик оказался между ними, неожиданная стычка взрослых изумила его, он вертел головой, переводя взгляд темных глаз с одного дяди на другого.
— Если я вас вовремя остановил, тем лучше. Знать знайте, а язык держите за зубами. Я приказываю вам молчать не потому, что струсил, мне приходится думать не только о вашем благополучии.
Байчи окинул грозным взглядом волевое, посмуглевшее от загара лицо советника.
— Больше я вам не нужен, товарищ посол?
— Нет. Ступайте к черту! — рявкнул Байчи. — Терпеть не могу придурков.
Иштван повернулся, направился к стоящему в нескольких шагах «остину», вынул из кармана ключи и отпер дверцы, он был Спокоен, даже рад, что теперь не опоздает на свидание. «Ничего он мне не сделает, пальцем тронуть побоится, может быть, это даже к лучшему, что он дознался. Он и без того мне враг». И тут донесся умоляющий голос Байчи:
— Тереи, в чем я, по-вашему, виноват? Это был несчастный случай, честное слово, просто несчастный случай… Такое с каждым может случиться.
Иштван обернулся. Посол, словно в изнеможении, привалился к машине, с болезненно, отекшего лица исчезло вызывающее выражение, ветерок ерошил седоватые волосы. Одно слово — Старик, Лишь глаза, цепкие, сверлящие, как бы предостерегали, что все не так просто. Утомившийся, поседевший в сражениях революционер, которому только характер не дает уйти с ответственной работы, — это была маска, рассчитанная на снисхождение у былых соратников да, особенно, у женщин помоложе, чьи стройные шейки он привлекал тяжелой дланью, приступая к несколько грубым ласкам, которые именовал отцовскими. Шла громкая молва о его заслугах и стойкости, не один анекдот о себе он сам подраспустил, весь расчет был на спешку и порывистость партийных деятелей, ибо у кого, в конце-то концов, достанет времени и желания разбираться, как оно в действительности обстояло в эпоху адмирала, разве что у недругов, а тем он отводил глаза сказочкой о больном сердце, вселял обманчивую надежду на то, что инфаркт миокарда вот-вот сразит его и тем-то и прикончится застарелая вражда. Зачем тратить силы на борьбу с ним, когда стоит только чуточку обождать — полуоткрытый толстогубый рот, часто и неглубоко хватающий воздух, свидетельствовал, что и впрямь чуточку. В тех, кто был сильней его, он искусно вызывал сочувствие, род неопределенной благожелательности — «надо поддержать, пойти навстречу, ведь недолго же протянет», — а от тех, кто был слабей, он избавлялся, используя связи, бесцеремонный отказ, открытую угрозу. Отвоевав себе должность посла в перворазрядной стране, в зоне твердой валюты, он старательно трудился над укреплением своей политической позиции. Он стремился попасть в число тех, кто подлежит только переводу с места на место, но никак не понижению, кто в курсе своих привилегий и знает, что представлять коммунизм и становящуюся на ноги отчизну в богатой и стабильной капиталистической стране — это чистое удовольствие. Чувство превосходства порождало в нем что-то вроде полупрезрительного милостивого высокомерия по отношению к тем, кто давится в трамваях и автобусах, стоит в очередях и носится по магазинам в поисках чей-то позарез нужного. «Друзья мои, придется нам еще помучиться», — сочувственно произносил он вслух, мысленно с великой радостью переносясь к себе в резиденцию, в персональную машину, оплаченную за счет государства, в толпу покорных уборщиков, охранников, садовников плюс повар в придачу. В этом «нам» было искупающее все грехи заявление о солидарности с теми, кто без отдыха и срока (но, по его святому убеждению, недостаточно) трудится ради того, чтобы он в Будапешт приезжал с тем же удовольствием, что и в Париж или Лондон, — не говоря уже о Нью-Дели. И этот Байчи теперь притворно просил у Тереи пощады, он взывал о сочувствии от имени: изнуренных и преждевременно постаревших, отмеченных знаком нездоровья на малокровных лицах, но в глазах его таился зловещий огонек, словно у хищника, загнанного в клетку и в любую минуту готового вцепиться в горло укротителя.
— Клянусь, я ни в чем не виноват, — прошелестел Байчи. Советник кивнул, давая понять, что его тронули эти оправдательные речи. Захлопнул дверцу и включил мотор. И не успел стронуть машину с места, как отворилась дверца слева и в машину юркнул Михай.
— Дядя Пишта, можно я с тобой, я машину посторожу.
В его голоске было столько невинной преданности, что Иштван молча прихлопнул дверцу за ребенком и повел машину к воротам.
В зеркальце заднего вида маячил сгорбленный силуэт, тяжело привалившийся к «мерседесу».
— Зачем разболтал? — Иштвану стыдно стало за гневную ноту в голосе. — Больше не буду брать тебя с собой, потому что ты болтунишка.
— Дядя Пишта, вы же не сказали, что это тайна, — мальчуган испуганно втянул голову в плечи, прижал ручонки к груди. — Я только про Кришана рассказал, как он может. И больше ни про что.
— А что ты показывал послу? — Иштван отнял руки от баранки и повторил жест ребенка — ударил кулаком в ладонь.