Голубоватая нить дыма вилась под абажуром лампы, каменная голова взирала на Маргит широко открытыми бельмами, едва заметно усмехаясь словно бы ничтожеству того, чем стремится обладать человек, чем он владеет и что возводить в цель, достойную завоевания. И Маргит ощутила прилив ненависти к этому обломку изваяния, ей показалось, что это насмешка, что камню ведомо, что ее ждет, и заранее жаль их обоих.
Уж который раз Тереи засел за телефон, чтобы дозвониться до Будапешта в течение тех двух часов в сутки, когда британский кабель обслуживал «ту сторону» Европы.
Ответы звучали любезно и обнадеживающе:
— Сегодня с Будапештом связи нет. Позвоните, пожалуйста, завтра.
Иштван упросил лондонскую телефонистку дознаться, в чем дело, то ли номер не отвечает, — то ли отсутствует вызываемое лицо, то ли серьезно повреждена линия связи. Он даже расслышал невнятный отголосок венгерской речи. Прозвучало это как «говорит военный центр связи», он крикнул, что вызывает сотрудник посольства из Нью-Дели, что это официальный вызов, но ответные слова угасли, перешли в бестолковый шум усилителей, и, наконец, приятный голосок из Лондона сообщил, что Будапешт воспретил любые телефонные соединения с заграничными абонентами.
Сослуживцы тоже пробовали установить связь с министерством. Что ни утро, он видел беспомощно опущенные руки и задыхался от бешенства и отчаяния. Мерещилось наихудшее, в глазах так и стояли обгоревшие стены и слепые окна квартиры, обуглившиеся тела детей, брошенные в братскую могилу, на которой красуется жестяная табличка с надписью белой краской: «Неизвестные жертвы восстания».
На третий день волнений индийская печать стала публиковать фотоснимки. В посольстве газеты вырывали друг у друга из рук. Снимки были жесточе, чем сообщения, на них видны были трупы авошей, висящие на фонарях, мундиры с казненных сорваны, тела ужасна покалечены. Кем были эти люди? Что если в мстительные руки случайно угодили простые, ни в чем не повинные солдаты?
Лица в толпе, застывшие маски ярости и ненависти — Иштван всматривался в фигуры подростков, одетых по-граждански, с оружием в руках стоящих на танке и размахивающих трехцветным флагом с дырой на том месте, где была пятиконечная звезда. С тупым ужасом глядел он на кучку женщин, зажавших рты носовыми платками, то ли чтобы подавить крик боли и отвращения, то ли чтобы не чуять трупного запаха, потому что у их ног в ряд лежали тела, скошенные залпом. Эти женщины пришли в поисках своих близких: отцов, мужей, сыновей, — ушедших штурмовать казармы, захватывать оружие. Ниже — фото схваченного начальника госбезопасности в расстегнутой шинели. Он сидит, уронив на грудь, преждевременно облысевшую голову, бездумно сосредоточенный, словно бы раздраженный слишком долгим ожиданием расстрела. У него за спиной стоит венгерский солдат с повстанческой ленточкой на пилотке и вставляет патронный диск в замок ППШ.
— Смотри, смотри, — чуть ли не в лицо тыкал Ференц иллюстрированный журнал. — Вот как это в действительности выглядит. Были снимки во весь разворот: разбитый взрывом советский бронетранспортер и вытянувшееся у стены полуобгоревшее тело солдата, засыпанное стеклом из выбитых окон.
Иштван смотрел. Знакомая, напряженная поза, когда смерть подала команду, последнее «смирно». Ему жаль было этого молодого солдата, чьи светлые волосы растрепал ветер. Ему ужасно жаль было Будапешт. Воззвание правительства Надя с призывом обуздать анархию звучало как отчаянная мольба. Но как вразумить вооруженную, рассвирепевшую толпу? Слишком много накопилось жгучих обид, слишком долго были заткнуты рты, чтобы теперь они умолкли по собственной воле. Освобожденные из тюрем громко поминали ложные обвинения, показывали шрамы от пыток, поднимали над толпами, кишащими на площадях, пальцы, ногти с которых были вырваны во время следствия. Никто не помнило заслугах вождей, о завоеваниях народа, о рывке цивилизации вперед, помнили о спецраспределителях, о персональных машинах, о доносчиках. Толпа требовала крови, не справедливости, а мести. И мстила лютой смертью, достаточно было крикнуть: «Это авош, продажная шкура!», чтобы человека сбили с ног и растоптали в кровавое месиво, торжествующе сообщали западные агентства.
Сотрудники посольства набивались в кабинет Ференца, вчитывались в корреспонденции и репортажи, озабоченно смотрели друг другу в глаза, немо спрашивали, что дальше.
— Больше всего тревожит австрийская граница, — показывал Ференц рисунок в «Тайм». — Через нее можно забросить агентов и диверсантов.
— Ты мыслишь старыми схемами, — зло и громко возразил, наконец, Тереи. — За каким чертом их забрасывать, когда вся нация слушает «Свободную Европу», потому что у нас не хватает духу говорить правду?
Ференц только глянул исподлобья, мешали рассыпавшиеся кудри, он отбросил их нервным движением головы, как конь, встряхивающий гривой. Оба молчали, давясь невысказанными обвинениями, но взаимное недоверие нарастало.
Юлит встревожено переводила взгляд с одного сердитого лица на другое.
— А посол куда смотрит? — допытывался Иштван. — Видит Бог, пора занять какую-то определенную позицию! Ночью мне журналисты названивали, комментариев требуют, я думал, с ума сойду, они буквально ничего не понимают из того, что у нас творится. Надо созвать пресс-конференцию, объяснить, дать хоть какую-нибудь оценку ситуации.
— А ты, ты разумеешь, что у нас творится? — взорвался Ференц. — Потому что я не взялся бы…
— Ждешь, кто победит?
— Жду официального сообщения из министерства. Мы сотрудники министерства, мне не к лицу игры в ясновидение.
— Мы венгры, — процедил Иштван. — А там идет сражение за нашу независимость.
— За социализм, — подчеркнуто поправил секретарь, — Для меня это одно и то же, но в этот социализм надо поверить, не плодить лозунги для наивных и непосвященных, самому заранее соглашаясь на роль вассала и услужливое лакейство.
Юдит втянула голову в полные плечи и протяжно вздохнула.
— О чем спорите? Все равно мы ни на что не можем повлиять. Придется ждать. Байчи нынче собирался разведать, как обстоят дела, встретиться с советским послом…
Оба вскинули головы.
— Явно тот сказал, что занят. Ференц, кривя рот, нервно потер лоб.
— Вдруг и вправду занят.
Но Юдит еще не досказала, незлобиво глянула мудрыми совиными глазами, словно попросила: «Дайте досказать».
— Тогда Старик позвонил китайцам, — раздельно цедя слова, Юдит подчеркивала важность сообщения, — и китайский посол его сегодня примет, — она глянула на узенькие золотые часики, — через час.
— И что ты думаешь по этому поводу? — потянулся к ней Иштван.
— Может быть, китайцы нас поддержат? — беспомощно огляделась Юдит по сторонам.
— Кончай ты это «нас»! — крикнул секретарь. — Каких «нас»? Есть правительство, от которого мы ждем распоряжений, и есть — взбунтовавшаяся враждебная толпа. Там, где венгры стреляют друг в друга, «нас» не бывает. Надо выбирать, Мы должны быть на чьей-то стороне, а кто на чьей, — указал он ладонью на Иштвана, — сразу видно, И из этого придется сделать выводы. Мы не можем позволить себе анархию даже в такой малой общине. Нельзя забывать, какие силы нам доводится представлять, а работник обязан подчиняться распоряжениям сверху.
— Причем, в особенности, тогда, когда их нет, — передразнил Тереи напыщенный тон секретаря.
— Пока нет новых инструкций, действуют прежние. Иначе и тут пойдет разброд, как в Будапеште.
— Хотела бы я знать, чего доискивается Старик у китайцев, — задумалась Юдит. — Что они могут ему сказать?
— Выразят уверения в дружбе под церемониал заварки жасминного чая, — отмахнулся Ференц.
— И это важно, Старик перестанет чувствовать себя одиноким, — рассудил Тереи.
— Я вас очень прошу, не ссорьтесь, — измученным голосом попросила Юдит. — Ну, сами скажите, разве мало нам на голову свалилось?
— Тогда зачем ты ходишь ко мне и спрашиваешь, что я думаю? — прошипел Иштван Ференцу.
— Затем, что это входит в мои обязанности так же, как в твои обязанности входит отвечать на мои вопросы. Мне положено знать, кто со мной рядом.
Тереи стиснул кулаки и в порыве бешенства вслепую нанес удар:
— Знаешь, что сейчас в Будапеште делают с такими, как ты?
— К счастью, здесь не Будапешт и ты не атаман взбунтовавшейся черни, — Ференц выпрямился и, печатая шаг, вышел вон.
— Ну, зачем ты его без толку дразнишь? — пожала плечами Юдит, в ее полном смуглом теле теплилось что-то материнское. — Он тебе припомнит. У него перед глазами фотографии расстрелянных, он чувствует себя, как загнанный волк. Зачем ты его вынуждаешь записывать тебя в свои враги?
— Зарвался, — признался Тереи. — Ничего теперь не поделаешь, ляпнул.
— У тебя же свои заботы. Я-то понимаю. Жена, дети… И ничем ты им помочь не можешь. Знаю, каково это. С той разницей, что я осталась одна, как перст, а у тебя твоих близких никто не отнимет. Помни: несмотря ни на что, надо жить. Когда я сидела там, на Каме, я завидовала семье, мол, живут себе, поживают в Будапеште. А в мае сорок четвертого немцы вывезли всех в Аушвиц, загнали в газовую камеру и сожгли потом. А я жива.
— Да, но не забывай, что это сделали немцы. Мы евреев в обиду не давали, и только, когда обнаружилось, что мы готовы капитулировать перед кем угодно, лишь бы не перед русскими, салашисты подняли мятеж…
— Салашисты тоже были венгры, — горько сказала Юдит. — Сама не знаю, с чего я так упрямо признаюсь к вам, в Будапеште у меня ни родни, ни дома, ни даже могил на кладбище. Но с Израилем меня тоже ничего не связывает. Хотя вы меня с трудом выносите, я — венгерка, потому что так хочу, и никто мне этого запретить не может. Будь поосторожней, когда высчитываешь, кто больший патриот…
— А я против тебя ни единого слова не сказал. Я к тебе от души очень хорошо отношусь.
— И что с того, если ты меня понять не в состоянии? Ты убежден, что у вас не было другого выхода, кроме как сперва присоединиться к Гитлеру, а потом выдать нас.