ее дочь, – да ведь там девочек почти и не было, и девочки никогда не могли пожаловаться на плохое отношение. Ко всем одинаково, мы – товарищи, мы – Отряд, с нами не могло ничего плохого произойти.
Его и верно обвинили всего-навсего в причинении смерти по неосторожности, но срок по этой статье как раз тогда увеличили до пяти лет. Мы думали, что будем его навещать, но вышло иначе.
– Господи, Леша. – Маша качает головой. – Какие еще окровавленные платки, все-то тебе мерещится.
Ладно.
Ладно.
Дальше.
1988
С маленькой попрощался, побежал на телеграф, междугородный звонок заказывать, обещал. Ровно в девять он будет ждать меня на переговорном пункте, только не опоздать бы. И ведь почти опоздал – с маленькой обменялись адресами, посмеялись, что оба адреса в Туапсе, а мы-то поначалу как дурачки, как чужие, не признали друг друга. Она еще расспрашивать стала, мол, в какую школу ходил, потому как школ не так много и странно, что не встречались раньше. Я еще про Дом пионеров сдуру сболтнул – мол, ходил, а много ли ходил? Только поначалу, пока мы окончательно не обосновались возле Кадошского маяка, сделали такой лагерь, чтобы ветром не сдувало, чтобы для зимы подходил. Честно говоря, до сих пор не знаю, как Лис получил на такое разрешение, все-таки стройка, земля, дети. А тогда не задумался.
Ну так что, ты в какую школу ходил, повторила маленькая.
Не ответил.
Может быть, и не напишем никогда друг другу, так что рассказывать? Стыдно. Про школу стыдно, а про Отряд все и так знают. Ну, из тех, кто в городе и в районе, а скоро узнают и в столицах, так он обещал.
Туапсе на связи, будете говорить?
И, оборачиваясь к маленькой, – подожди меня, хорошо? Пять минут, ладно? И она кивнула, отошла к окнам.
Прости, Маш.
Да, да, конечно.
Тороплюсь.
Телефон-автомат
Города Союза
– Алло, это я.
В трубке дыхание, узнаю.
– Привет, Лешк.
У Наташи был – Лиешка. У Лиса – укороченное это, нелепое Лешк. Умерла Наташа в прошлом году. На похоронах столько людей было, не представить, все плакали, человек сто, наверное. Или двести. Все никак не мог заставить себя обернуться, рассмотреть всех, черт, никак не могу поверить. Кто теперь моет Аленку прямо в инвалидном кресле, кто утешает?
Я бы Аленку к нам забрал, но Лис сказал…
Лис сказал –
– Ты слушаешь? Лешк?
– Да, да, конечно.
– Распустились, ничего не сделаешь с ними, ночью сидят, дымят. Прежние были нормальные ребята, слушались, с этими – ничего. И угадай, что поют?
– Башлачева.
– Ба, и он туда же. Да что вы в нем нашли такого, а? Ведь безвкусица, совершенно неприличная безвкусица. У него и голоса нет, только хрип какой-то, тембр… Ну, выкрики. Хронический алкоголизм. И поют ведь, да. Зачастую – еще хуже, чем он пел, если это вообще возможно. Короче, я прошу тебя приехать и приструнить их.
– Мне нужно запретить им петь?
– Ты меня слушаешь вообще? Я с ними один, совсем один, Данил уехал.
– Как это – уехал?
Мы давно договорились, что никогда не уедем вдвоем: я уезжаю, Даня – остается. И наоборот. И сейчас, перед сессией, когда я сказал: побудь, последи, а он мне обещал… Странно, очень странно.
С тех пор как несовершеннолетний (а сейчас, конечно, давно совершеннолетний) Александров Д. оказался с нами в машине, лежал в больнице, как и я, мы не то что подружились – привыкли друг к другу, да. Поверили, решили про себя, что мы – воины Отряда, первые воины, приближенные, ну, много всего про себя решили. Что будем до последнего охранять и Лиса, и маленьких этих. До последней капли крови. Всякие такие глупости.
– И вот насчет Дани я тоже хотел с тобой поговорить.
– Да? Но ему, наверное, срочно куда-то понадобилось, может, к отцу?
– Отец его в городе.
– Да? Ну не знаю…
– Зато я знаю, не хочу по телефону. Приедешь, расскажу. Ты сегодня в одиннадцать вечера выезжаешь?
– Да, но…
Вспомнил Мышку. Да-да, прости, вспомнил. Она же ждет. Подумал, что могли бы встретиться еще раз, не знаю, на каток сходить. У меня с собой китайский голубой термос, можно попросить кипятка в буфете Казанского вокзала, бросить щепотку заварки. И сейчас бросаю беглый взгляд вниз, на вещи: виднеется яркий розовый пион, там внутри что-то плещется на дне. А я бы ее хотел угостить чем-то хорошим, вкусным, кофе или какао «Золотой ярлык». Не знаю, отчего столько думаю.
Мышка и Мышка, ничего такого.
Да.
Но когда я вышел из переговорной – ее уже не было, хотя говорил я не очень долго: ручаюсь, что и пяти минут не прошло.
Как же она поняла, что я все равно не смог бы остаться, гулять и весело падать на катке, все равно бы только и думал о поезде, о Дане, о Башлачеве, о странных интонациях в голосе Лиса, непривычных.
И так смешно – ведь в тот же день мы встретились с тобой. Ты спрашивала, помню ли день, – а как могу не помнить, если это был тот же день? Тогда все началось, тогда во мне наметилось.
И что, неужели тебе эта Мышка так уж понравилась?
1988
Лис встречает на остановке, с привычной уже палочкой. Сидит, а когда встает, я ему эту палочку подаю. Привычно. Ко многим вещам пришлось привыкнуть.
– Не замерз меня ждать? Автобус что-то тащился совсем уж.
– Нет, теплынь, ветер только. Не хотел, чтобы ты сразу пришел в лагерь. Давай пройдемся.
– Давай, только я…
Показываю и сумку с вещами, и гитару за спиной, и сетку в руках с гостинцами – конечно, не мог не привезти из Москвы.
– Мы недолго, вот тут по улочке.
На улочке немноголюдно, еще не все встали – а в лагере мы вечно ни свет ни заря поднимались, особенно маленькими, ну, лет пять назад. Сейчас-то, конечно, ко мне как ко взрослому и почти руководителю требования помягче. Но все равно.
– Может быть, пойдем в штаб?
Штаб – это та самая комната, которую мне после выхода из интерната дали. Штабом не сразу сделалась, сначала я даже не жил: необустроенная, неуютная. Потом Лис стал говорить – мол, грех здоровым мужикам, женщину, тетю Надю то есть, обременять, ведь она практически ничего не берет с нас, а готовит, стирает даже иногда. Тогда стали искать мебель, диван, матрасы, тумбочки, посуду, что-то воспитатели подарили, а Наташа принесла настоящий фарфоровый сервиз. Эх, Наташа. Чего, мол, он в серванте стоит, а вам с отцом, может, и послужит еще.
С отцом.
И ведь знала же, что Лиса я бы ни за что не назвал так, он и старше только на пятнадцать лет! Какой отец, смех один. Тут что-то иное.
– В штаб сейчас нельзя, говорю же. Надо, чтобы никто не услышал. У нас проблемы, Лешк.
– Да я уж понял. Ты жаловался на ребят, которые песни поют, но дело явно не в них, ясно. Слушай, мне тяжело с этим всем добром ходить, давай вон в пирожковую зайдем, я поставлю хоть на пол. Подслушивать там никто не станет, если по стакану кофе возьмем, там и за прилавком-то вечно никого.
Хмурится, но кивает, идем медленно: он из-за палочки, я из-за сумок, к гитаре-то за спиной привык давно. Вначале его «Кремону» носил, даже правое плечо сейчас заметно выше левого, потому как мне ремень длинноват был, вот и сутулился – откровенно говоря, он мог бы сказать: мол, что ж ты кривым ходишь, давай ремень отрегулирую; не сказал, точно не видел. Свою сейчас ношу правильно и ровно, но спина запомнила другое.
В пирожковой «Елена» пахнет средством для мытья пола, каким-то дезинфектантом, салатом с майонезом, кофейным напитком – наверное, Елена недавно засыпала субстрат в кастрюлю.
– Нам, пожалуйста, два кофе с молоком. – Улыбаюсь, ставлю вещи в уголок, рядом с высоким укромным столиком и другим столиком – пониже, для грязных подносов.
Двадцать копеек с вас, говорит Елена.
Пробую – горячее, ничего не чувствую больше, а в штабе лежит баночка натурального, индийского: кто-то из детей принес. В сетке у меня Фенимор Купер и хорошие рыбные консервы, но сейчас не стану доставать. Все ему.
Еще Дане книжка, но Даня уехал.
Даня.
Он же о Дане хотел поговорить.
Лис тоже делает глоток кофе, не морщится, но начинает с другого, словно издалека.
– Помнишь Ваню, Ваню Бялого? У него еще такие маленькие… – вдруг спрашивает он, тяжело облокачиваясь на стол.
От стола-то и пахнет дезинфицирующим средством, тряпками.
– Помню Ваню, да. А что такое? С ним что-то не так?
– Он, видимо, написал что-то родителям, не знаю что. И теперь они приехали, вернее, приедут сегодня утром, часа через два-три будут здесь, хотят, видите ли, поговорить с руководством. Я сказал, что мы можем встретиться в штабе, адрес дал, все честь честью.
– А в чем проблема? Ну, хотят. Угостишь их чаем, покажешь альбомы, награды. Расскажешь, как сейчас важно для детей жить на природе, вдали от городов, заниматься восстановлением природоохранных зон, чистить побережье от мусора, вести просветительскую работу среди туристов, не владеющих знаниями о пожарной безопасности, и… – задыхаюсь от произнесенного, тысячу раз произнесенного ранее. – Да что это я. О музыке расскажи, как ребята охотно слушают, сами сочиняют, играют на музыкальных инструментах. Какие они дружные и веселые, ловкие. Как помогают товарищам. В чем проблема-то? Зачем меня было так срочно вызывать? Я бы мог еще в Москве на день-другой задержаться, я там встретил…
– Кого, эту Мышку?
– Нет, Маш, это уже о тебе; правда, о тебе говорил.
– Не очень верю, извини. Попробовал бы ты тогда так сказать.
– Ну хорошо, ладно. Может быть, про встретил и не говорил. Может быть. У меня ведь был обратный билет, так что зря все.
– А признайся честно – ты ее хотел? Ну, хотел с ней потом пойти – пошел бы, если бы дождалась? Вот пяти минуточек не хватило, а. Как же могло быть.
– Хотел бы. Ну что, что? Или я не человек?