1988
Лис качает головой, разматывает шарф – вижу красную шею под ним, так случается, когда очень сильно нервничает. Вдруг понимаю, что всего два раза видел его в таком состоянии: когда в кабине уазика сидели и он кричал; и когда тете Наде сказали, что она не может меня усыновить. Вне себя был, гнев, страх. Всё.
– Понимаешь, Лешк, у них там дядя – подполковник МВД, нарочно узнавал, на самом деле подполковник. Они без него, конечно, приедут, но будут на связи, все расскажут, что увидят, если что-то покажется подозрительным…
– Но что увидят-то? Что?
– Ты же знаешь, что меня ненавидят взрослые люди.
– Это неправда.
Неправда.
– Директриса моего интерната тебя обожала, Наташа, Аленка…
– Да, но это женщины. А мужчины ненавидят, потому что ненавидят слабых, они как волки. Бросятся, загрызут. Они через два часа будут в штабе, Бялые. Олег Евгеньевич Бялый, отец Вани. И мать – забыл, как зовут. Как-то на иностранный манер, Анжелика, что ли.
– Анжелика Бялая, серьезно?
– Фамилия мужа. Ты дальше слушай.
1988
Молчит долго, кладет шарф на столик, складывает аккуратно, словно мы долго сидеть собираемся, а у нас только минут двадцать. Потому что если эти, Бялые, будут на квартире через два часа, то нужно прийти заранее, подготовиться, а мне так еще и душ принять, чтобы не пахнуть поездом, колючим одеялом, перестоявшим чаем с частыми хлопьями накипи и железистым привкусом. Может, им это важно, только о чем говорить?
– А с Ваней ты разговаривал?
– Нет, они за ним какую-то родственницу прислали, что здесь живет.
– И ты отдал?
– А что было еще делать?
Резко ставит на столик стакан, коричневато-прозрачная жидкость течет по стенкам.
– Что за родственница, можно их сейчас найти? Просто ведь нужно понимать, что именно он написал родителям. Ваня, Ваня… Он ведь у нас месяца два только, да? В Нижнем лагере, в Верхний мы его никогда не поднимали?
– Даня.
– Что – Даня?
– Он после этого сбежал.
– После чего?
– Ну, я же не сразу тебе пошел звонить.
– Интересно.
– Да. – Слышу, как у него клокочет в горле, хочет рявкнуть, но заглушает в себе, как и всегда делал. – Ну, тебе явно не понравилось бы, выдерни я тебя из Москвы раньше времени. Ты говоришь, что познакомился с кем-то, – может, я тебе семью создать мешаю?
– Господи, ну какую семью, что ты говоришь такое?
Прости. Прости.
– Поэтому я вначале попросил Даню помочь мне с этим разобраться, это вообще довольно логично – он первый помощник мне здесь, нет, после тебя, конечно, но ты то на сессии в Москве, то еще где-то…
Это сейчас бы я непременно сказал, что я и так в Отряде столько времени был, неужели не могу отлучиться? Но тогда смутился и снова подумал о Дане.
– Он сказал, что я должен разобраться с этими людьми сам, что это, мол, произведет хорошее впечатление. Хорошее впечатление, понимаешь, да? То есть он хотел где-то в уголке отсидеться, а мне предложил защищать нас – в одиночку. Как тебе это нравится?
Замер, ожидая ответа. Нужно было подтвердить, наброситься на Даню, сказать, что он вечно убегает, как вот тогда на утесе много лет назад, когда с нами еще и Аленка была, и Соня; но отчего-то не решаюсь.
– Может быть, Даня не понял всей опасности. Решил, что это просто какие-то бюрократические сложности, которые ты быстро решишь.
– Нет. Нет, Лешк. Я зашел на следующий день в его комнату – а там вещи все разбросаны, точно он быстро и нервно куда-то собирался. Документы взял. И еще… думал не говорить, но ладно, тебе скажу: он забрал из моего стола свой комсомольский билет.
– Я даже не знал, что он был членом комсомола. И потом, почему его билет хранился у тебя в столе?
– Ты много спрашиваешь, Лешк. Правда, очень много. А у меня так болит голова…
Знаю я, знаю, ничего не говори; но он касается кончиками пальцев висков, больно растирает кожу – так, чтобы остались красные следы, чтобы я видел и сочувствовал. Но через несколько минут успокаивается, опускает руки – ни одна таблетка так быстро не подействовала бы, а он и не принимает никогда таблетки.
– Ладно. Слушай, раз они точно явятся – надо идти, чтобы хоть какой-то временной запас был.
– Ты разве меня не слушал?
Обиженно говорит, водит пальцем по столу. Слушал, понял давно.
– Я могу с ними сам поговорить, – наконец озвучиваю то, что он хочет услышать, хотя, конечно, не считаю себя вправе и вообще, – потому что тебе сейчас нужно быть с детьми, там твоя ответственность.
Лис словно бы выдыхает, чувствую – успокаивается немного, затихает бьющееся внутри.
– Но ты помнишь Ваню? – зачем-то уточняет.
– Ну да, помню. Помню, не переживай.
– И ты готов сам решить этот вопрос?
– Да, да, конечно, сейчас только кофе допью.
– В квартире есть хороший, – тихо выдыхает Лис, – я не трогал, тебе оставил: знаю, что любишь. Бросай это.
И так тепло сделалось – подумал обо мне, оставил, хотя и сам кофе любит. Но ведь и я не просто полюбил – в интернате кофе не давали, уже у него увидел – как он засыпает в турку щепоточками, а пахнет сначала шоколадно-ярко, умопомрачительно, когда пробуешь – горько, невыносимо, язык обжигаешь, не понимая, зачем люди мучаются. Но пробовал и привык, приучил себя, хотелось во всем превратиться, переделаться.
Поднимаюсь, он поднимается.
– Не буду провожать, в лагерь пойду. А то они… могут заметить. Ну как с вокзала пойдут. Мало ли.
Киваю, доходим до остановки снова, потеплело, заморосило, белая вывеска «Елена» посветлела, истаяла из памяти. Он хотел уже попрощаться, но я окликнул, заставил остановиться.
– А что мне им сказать?
– Ну то есть как – ты же всегда знаешь, что сказать.
И Лис отвернулся, пошел по дороге: знаю, что скоро свернет на тропку, а там уже и Нижний лагерь, что маленькие живут, новенькие. Ваня Бялый тоже там жил – обычный десятилетний гибкий паренек, больше всех подтянуться мог, но совсем не гордился, даже смущался, опускал голову, когда хвалили, ставили в пример. Лис всегда говорил – нужно знать, на кого следует равняться. И всегда находился какой-нибудь светловолосый, симпатичный, лучший игрок в пионербол или шахматы – сам Лис, кстати, никогда не играл, только любил смотреть, как сидят другие и долго и неправильно думают, без настоящих часов и других приспособлений, потом-то я увидел, как правильно.
А я знаю, что сказать.
Я тоже мог утешить Аленку, заговорить до смеха.
Его зовут Олег Евгеньевич.
Ее – Анжелика.
Их родственник – подполковник МВД. Нам хватит.
Ваня, Ваня… как бегал, как носился, как смущался. Сам тоненький. Думаю, думаю – где-то такое видел, встречались.
Смущался.
Смущенный.
Маму зовут Анжелика.
И какая Анжелика назовет единственного сына Иваном?
Какая? Значит:
а) Ваня – не ее сын, а от первого брака у Олега Евгеньевича;
б) Анжелика хотела назвать по-другому, но муж сказал – нечего выдумывать, выпендриваться, а вот Иван – хорошее имя, сильное;
в) фильм про Анжелику вышел в 1964 году, поэтому Анжелике нашей не может быть больше двадцати четырех лет, что, кажется, только подкрепляет первое предположение.
Итак, Анжелика – молодая мачеха, поженились они недавно, может быть, еще даже и не поженились, потому что иначе чего ради ей нестись с мужем проверять россказни пасынка? Хочет показаться нужной, нежной, внимательной. Разговаривать не будет, сядет в кресло, станет разглядывать вещи – китайскую циновку с драконом, веер, саблю в ножнах, которую все хочу прикрепить на стену и забываю, мужские неприбранные вещи.
Надо бежать, полтора часа осталось, а еще прибираться – Лис хоть и моет за собой чашки и всякую мелочь, но никогда не держал тряпки в руках: всё дети и женщины. И я.
Мне легко.
Прошел коридором, достал ключ – мы договорились всегда держать комнату запертой, хотя жильцы маленькой комнаты практически не появлялись: когда мне два места на выбор предложили, я сразу понял, что другие жильцы не приходят, потому выбрал именно эту комнату.
Порядок, вытерта пыль, книги на местах. Ждал, значит.
Меня?
Их?
Поставил рюкзак, гитару, вытащил консервы, умыл лицо – остался час.
Анжелика Анжеликой, а Олег Евгеньевич?
Самому лет сорок, живет с двадцатичетырехлетней. Возможно, захотел быть у нее первым, познакомился, когда она была на последнем курсе педа. Хочет отвечать за всех, контролировать – и, возможно, на самом деле посчитал бы Лиса врагом, конкурентом – за мужественное обветренное лицо. Бородка еще эта. Ухаживает за ней старательно, даже в лагере, в палатке. Сам видел, как подстригал маникюрными ножницами на камешке возле моря, глядя в осколок зеркала. Думал, что никто не видит, что все думают, будто он и родился аккуратным, отглаженным.
Так, Олег Евгеньевич.
Просто большой Ванечка?
Таким станет Ванечка, когда не сможет подтягиваться больше всех – а он скоро не сможет, это вообще ни у кого не длится всегда. У меня, наверное, прекратилось, когда из больницы вышел, в шестнадцать лет.
Даня.
Не нравится во всей этой истории Даня, хотя и утешал, и говорил. Даня бы в жизни нас не бросил, не оставил лагерь, когда меня нет. Лис не крикнул вслед, конечно, – и можешь не возвращаться, но теперь это точно подразумевается.
И можешь не возвращаться.
Когда-то ждал таких слов, надеялся, боялся. Когда в Москву поступил, на биофак – ждал. Он думал, что я ни за что не поеду так далеко, тем более – господи, Лешк, ну какая тебе биология? Какими эволюционными приспособлениями к наземной среде обзавелись пресмыкающиеся, серьезно? Ты же яблоню от груши не отличаешь, черешню от фисташки.
Если в пятнадцать это еще не было обидным, то в восемнадцать – стало больно, да.
Стук в дверь. Неотчетливый, потом тверже, громче.