– Нет.
– Ничего, это психиатр объяснял – мол, это такая фуга, ха, но только не мамина фуга, которая длится и длится, никак не может дойти до тоники, а такая мысль, когда убегает от травмирующего воспоминания. Откуда я знаю словосочетание «травмирующее воспоминание»? Господи, па, ты думаешь, что я совсем тупая?
– А что ты еще о том деле запомнила? Ты же совсем мелкая была. Пять лет.
– Но я запомнила. – Мнется, слизывает коричневую помаду, удивительно не подходящую к ее смугловатому, не московскому совсем лицу. Морская, туапсинская, соленая. – А только мама очень просила при тебе не упоминать. Она сейчас из ванной выйдет – начнет так смотреть, будто я, не знаю, какую-то гадость вытворила, а всего-то хочу…
– Чего ты хочешь? – Маша выходит, на часах половина третьего, глаза болят и слипаются.
2010
– Чего ты хочешь?
Дань, а?
Но Даня улыбкой провожает – успел заметить, что я к встревоженной тебе бегу, пакет с ботинками забываю, возвращаюсь. А потом возвращаемся оба, потому что тебе, конечно, нужно обуться сидя, как же не подумал. Но Даня уходит не сразу – некоторое время смотрит на нас, улыбается. И так мне страшно стало, господи, как же страшно.
Ну что, гуляем, спрашиваешь ты, и я начинаю – вот же, никто не ожидал, но нужно срочно домой. И начинаю пятиться к выходу из кафе, а ты стоишь в весенних легких туфельках и нелепом тяжелом пальто, а в руках у тебя пакет с ботинками, хорошими, теплыми ботинками, помню, как впервые поехали за ними в хороший магазин и ты радовалась, что впервые не мерзнут на остановке ноги, но отступаю и отступаю…
Милая, пожалуйста, погуляй одна – или приезжай следом, но только мне надо быстро, очень быстро.
И мчусь к нам в Черемушки, от метро такси беру, чтобы автобуса не ждать.
Через пятьдесят две минуты стучу в дверь, потом спохватываюсь, даю условный звонок – чтобы Лис не испугался. Но он все равно, конечно, к двери не подходит. Тогда жду немного и открываю своим ключом. Объясню, для чего звонил, – я же раньше вернулся, раньше на несколько часов, потому как мы его предупредили: мол, не жди, гуляем до позднего вечера, будем ближе к одиннадцати.
Он стоит в коридоре, в руках – старенький тряпичный чемоданчик, набитый вещами, прямо как в прежние времена, как видели в старых фильмах, в мемуарах читали: человек на непредвиденный стук в дверь, на незнакомую машину во дворе брал такой чемоданчик и подходил к двери. Стоял. Долго, может быть, десять минут, потом успокаивался, шел спать, но не засыпал. Часто начиналось по новой.
Вот и Лис в последние недели такой же стал, все хуже становилось.
– Спокойно, это я. Я.
– А. Ага. Спугнул.
– Поставь чемодан, пойдем на кухню. Надо поговорить.
– Ага, – повторяет, сжимает ручку чемоданчика: приходится подойти, силой разжать руку, отнести чемодан в комнату Лиса, поставить в уголок.
– Ты, значит, его видел?
Встречает на кухне, растрепанный, тревожный.
Только сейчас замечаю, что в его волосах никакой рыжины не осталось – частые седые кудри, неопрятные, слипшиеся какие-то. Хочу сказать – ну что же забил на себя, как несчастливая, неустроенная женщина? Мог ли знать, что –
– Что?
Ну что?
Что сам стану скоро непотребно жирный, отвратительный. Скажешь, нет?
– Пап, ладно, никакой ты не отвратительный, вон мама из коридора как смотрит – разве бывает, чтобы на отвратительных так?..
– Ага. Сто килограммов. Больше.
– Ты же взрослый мужчина, сколько должен весить?
Но они становятся скучные с Машей обе, чувствую, что не дослушают до конца, а ведь знают, что не из-за кокетства про вес, а правда что-то произошло стыдное, несмываемое.
2010
– Алексей Георгиевич, – говорю, чтобы настроиться на другой лад, он моргает, садится на табуретку.
– Что это ты, Лешк, так внезапно, за что?
– Не за что, – говорю. – Слушайте внимательно, пожалуйста. Я видел Даню. – Но только думал, что Лис поднимет голову, заинтересуется, забеспокоится, но он только кивнул – устало, равнодушно:
– Ага, значит, ты тоже.
– Что значит – тоже? Он приходил к тебе?
– Да, он позвонил, попросил о встрече.
– То есть у него был твой номер? Может, вы еще и раньше созванивались?
– Лешк, конечно, он же наш. А как ты думаешь?
– Он тебя бросил. Предал. Ушел в тот момент, когда был нужен, когда мы на него рассчитывали.
– Ты тоже меня бросил, если помнишь, тогда, в дождь. И вернулся, только когда камешки запели. Я, между прочим, специально их завел, чтобы они тебя вызвонили. Помогло.
– Миллион раз говорил, что просто проходил мимо. Не придумывай. Это я раньше боялся сказать – не придумывай, а теперь легко. Хватит. Ну хватит, все серьезно.
– А не думал, почему так случилось, что тебя не было ровно пять лет? Я дал пять лет, чтобы, не знаю, занялся семьей, так называемой нормальной работой, поискал свое – так ведь теперь говорят?
– Искал себя.
– Да, именно, такое слово. Нашел?
А я нашел – когда камешки услышал. Хотя в интернате работать нравилось – именно учителем, приходящим, не воспитателем. Но когда в Москву перебрался, даже этого не захотелось, не срослось, потому что Лису помогать нужно было – возить в Туапсе, снова заняться бумагами, инстанциями, но не детьми. Лис теперь набрал в Отряд молодых вожатых, даже называет именно так, хотя он всегда был против казенного, государственного языка, которому принадлежит слово. Хотя, если вдуматься, у Пушкина тоже вожатый был. Кто ведет. Они и возятся. Иногда даже интересно приехать и посмотреть, как там устроились, все ли хорошо.
– Даня на тебя заявление написал.
– Да, – опускает глаза, – что-то такое я и подозревал.
– Просил меня выступить свидетелем.
– И ты?
Бля.
– Извини. Извини, Лешк. Правда голова кругом идет. Вы от меня не устали с Машей тут? Все-таки живу в вашей квартире, вы явно не мечтали о таком. Вам своя квартира нужна была, не со мной в придачу.
А Маша каждый вечер, каждую ночь – бубубубубубу, прости, прости, ну просто по-другому не сказать ты ставила меня в очень неловкое положение потому что ведь сам позвал домой пригласил а теперь должен выгнать и это я виноват что у нас нет второго ребенка а вообще могли бы после Женечки но второму нужно место и нам нужно место а Женька даже подружек привести не может Прости прости Может быть не так говорила не могу остановиться и задуматься весь там жду милицию с минуты на минуту уже представляю как они ломают двери бросают на пол его такого мирного обыкновенного не помышляющего уже о мужестве важности реке море
– Ну, короче. Ну вот вы созванивались, да? Ты ему объяснял? Объяснил?
– Он странный мальчик, Лешк. Он считает, что я совершил преступление, что я морально растлевал молодежь. Прививал ложные ценности. Он так говорит.
– Блин, хватит. Ты не делал ничего такого, не бросайся словами. Это не шуточки. А Даня хотел сам быть первым в Отряде. Ты же сам к нему ездил. Рассказывал.
– Даня говорит, что я велел вам не служить в армии. Что я отрицал необходимость существования молодежных организаций, вообще критиковал власть. Вспомни – разве было такое?
Все было. А как же вот это – нам нужно жить здесь, среди камней и воды, где никакая власть не достанет? А как же – я хочу построить такое общество, где каждому будет определена его мера любви? Но только вслух не то говорю, жалею.
– Не помню. Прости, Лис, я правда не очень помню, что ты говорил. Вроде никаких особенных разговоров и не было – сидели у костра, пели, хорошо было… Потом гуляли, прибирались, смотрели, какие растения есть, чистили береговую линию, а потом реставрировали маяк, белили, красили, хорошо было, жарко… Нет, не помню разговоров.
– М-да, – горько, – и это – мой лучший ученик? Ничего не знает и не помнит. С такими, как ты, Лешк, загремлю лет на десять, пожалуй. Будто бы одного раза мало.
– На пятнадцать.
– Не знаю, о разном говорят.
– Что ты будешь делать?
– Не знаю. Ты сказал Дане адрес?
– Что ж я, совсем, по-твоему?
Он кивнул, а чемоданчик-то, смотрю, – снова в руке, это все переживания, но я тоже не мог бы усидеть спокойно.
– Вернусь в Отряд. Там будут искать в последнюю очередь, потому как очевидно. Вернусь, поселюсь спокойно в старом домике, буду с малыми возиться.
– Тебе нельзя сейчас ни с кем возиться. Не с новыми детьми, хуже будет. Они тебе запретили…
– Скажи, Лешк, а с какими мыслями ты свой интернат оставил? Ну, когда мы переезжали?
– С отвратительными мыслями. С мерзкими мыслями. Что я подлый предатель, что бросаю детей. Это хотел услышать?
– Да нет, просто Даня… Даня ведь тоже был ребенком, вот и хочу доказать, что он заблуждается, неправильно все понял. Только нужно найти аргументы, собрать доказательства…
Нужно быстро разговаривать и собираться, потому уже автоматически вынимаю все из шкафов, что, как рассуждаю, может ему в дороге зимой, даже и южной зимой, пригодиться, – зонтик, непромокаемый плащ, старые ботинки Лиса, ох и обижался, когда мы в магазин поехали за обувью для Маши, намекал несколько раз, что и ему неплохо бы купить тоже. Потому что в чем ходит? – верно, в разваливающихся, каши просящих, старых.
А ты заработал на них, хотела сказать Маша, уже рот открыла – я попросил, попросил глазами, она поняла. Да, не заработал.
Я мог бы купить ему новые ботинки, но только если сделать это – Маша бы наверняка обиделась. Извини мне снова приходится бормотать это потому что не знаю твоих мыслей может быть ты гораздо великодушнее нежнее смелее меня и никогда не помышляла ни о чем таком ботинки подумаешь ботинки можно купить где угодно и недорого
Черт, я уже и так несколько раз покупал ему новые ботинки.
И свитер из ангорки, и перчатки, и пуховик – был не готов к Москве, в жизни теплых носков не видел, не знал, что человеку нужны теплые перчатки.