наверное, это кто-то из ребят нажал на газ, я даже не знаю, кто это мог сделать, Миша или Леша, вы же знаете, я сильно ударился головой, у меня пострадала память.
Память у него пострадала, видите ли. А оговаривать учеников, тебя – и это при том, что ты для него сделал, – нормально вообще?
– Прекрати. Ты ничего не знаешь.
– Конечно, я ничего не знаю.
– Я делал, что должен был. А он для меня…
– Что? Ну что?
Ведь рассказал, рассказываю, что еще нужно?
Не верю ни в какого Читателя, это она нарочно придумала, чтобы напугать. Это мне за призрака на старой квартире, за вишенки, за аварию.
Я не должен забыть – я даже нарочно завел такой дневник, толстую тетрадку, которыми даже Женька маленькая никогда не интересовалась, чтобы записывать все-все, каждый год, каждую мелочь, с первого года, который помню. А помню себя с шести лет, да, понимаю, что поздно, когда некоторые с восьми месяцев – Алексей Георгиевич, например, утверждал, что да, с восьми, но только его послушать – так с самого рождения, с теплых полных рук акушерки. А я с шести лет только, жалкое зрелище.
Да и то не себя, а маму. С семидесятого года. И только через девять лет мы встретимся с Лисом – вот этот промежуток не помню, как я жил без него, что делал? Кажется, что и не был вовсе.
2012
Даня подходит к школе, садится на скамейку. Дети на каникулах, кругом никого – даже охранница не обратила внимания, потому что он безобидным кажется, жителем соседнего дома, что подышать вышел. Маша потом спросит – откуда он узнал, где ты работаешь? Ну хорошо, сам сказал, хорошо – иначе бы он домой приехал, к Женьке. Пусть лучше здесь.
– Ты его надежно спрятал, – вместо приветствия, – никто найти не может: ни правоохранительные органы, ни я. Хотя, вообще, такой здоровенный дед – не иголка, правда?
– Прямо уж и дед.
– Дед. А что? Сколько ему сейчас, шестьдесят, небось? Дед и есть. Дед, который окончательно зарвался и не понимает, когда пора остановиться.
Сажусь на лавочку, стараясь не задеть ничем – ни полой расстегнутой куртки, ни рукой ненароком, неприятно прикасаться, точно у него заразная кожная болезнь, покрытая красными мокнущими чешуйками кожа, хотя это я был гонерейный, он был –
Нет, тогда уже не был, и слово гонерейный осталось в общей спальне давнего, в простынях истлело.
– Итак, вы его спрятали.
– Допустим.
– И твоя дочь тоже не знает куда?
– Не знает она ничего, прекрати. Мне что, в милицию обратиться?
– Обратись.
Молчим, не смотрим.
Голова кружится – это значит, что пора съесть хлеб и яблоко, выпить метформин. И ведь не сразу пошел, да, только полгода назад Маша уговорила, когда один раз маленькая царапинка месяц зажить не могла.
Никогда не думал, что у меня может быть диабет.
Всю юность худым бегал, подтянутым, это сейчас что-то. Но пройдет, верю, и теперь уже легче.
Но только когда думаю о Дане, когда он мелькает перед глазами – кружится голова, как будто и не лечусь совсем.
И жалко, что только первый год работаю в этой школе – взяли почти без опыта вести биологию, поначалу чуть ли не на каждом уроке завуч сидела, молодая девочка, Женьке ровесница, на взгляд, а потом вроде как поверили. Ну какой опыт, несколько лет в школе-интернате, а потом и в трудовой толком записей нет, потому что разным занимался. И только начала налаживаться жизнь, как он тут – Даня.
– В любом случае ты не имеешь права вовлекать мою семью, оставь их в покое.
– Конечно. Твою семью оставить, да. А то, что у доброй сотни ребят и у сотни взрослых, у меня в том числе, – никакой семьи нет, это как называется? Не трогает, да?
– Даниил, Даня, я не знаю. Мне очень жаль, что так произошло, нужно было, наверное, с тобой говорить чаще, но тогда мы еще не умели говорить. Но никто не виноват…
– И еще раз повторю: ты знаешь, кто виноват.
Пойду.
И он поднимается, стряхивает пыль с брюк.
Он ходит к тебе в музыкалку, к Женьке в институт. Стоит возле выхода на станции «Новые Черемушки». Возле продуктового магазина, что недалеко от дома, – приходится ходить в другой, дальний. Дочь рассказывает, что иногда Даня приходит не один – с какими-то молодыми парнями.
Но я же, я же –
Я Лешка Солнцев.
Я Бялым не рассказал.
И вам не расскажу.
Не на того напали.
Ишь чего захотели.
Однажды Женька не возвращается домой.
Вначале не волнуемся.
Думали, с тем мальчиком, музыкантом с длинными блестящими волосами. Не возвращается и на следующий день, а мальчик прибегает с круглыми глазами – не отвечает, не говорит, неужели обиделась, так я же ничего не имел в виду плохого, пожалуйста, простите, пусть простит?
На третий день мы пишем заявление в милицию, ездим по приемным покоям больниц, обзваниваем справочные. Ничего не чувствую, только что-то скребущее, тянущую боль внизу живота – как менструирующая женщина, как девочка, которую пнули после школы за гаражами, когда она огрызнулась, сказала неправильное и резкое. Тогда впервые хочу порезать себя чем-нибудь, как хренов подросток, но сдерживаюсь.
Чуть-чуть, столовым ножом. Под мышкой – там до сих пор шрам, видишь?
На четвертый день звоню Дане.
Хорошохорошохорошо
Пустьтак
Пустьвсебудеткактыхочешь
Скажи –
Что мне сказать
ЧТО МНЕ СКАЗАТЬ?
ПОВТОРИ ЕЩЕ РАЗ!
ЧТО ТЫ СУКА ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ Я СКАЗАЛ?
Он отвечает.
И тогда я пишу ему эсэмэской адрес Лиса в Туапсе. Этот адрес не новый никакой, можно было и не через меня узнать, а так, просто приложив некоторое усилие, но только дело в том, что никто не захотел приложить, а ответственность на меня повесили.
Пишу, конечно, но только надеюсь, что его там не будет – ведь он же в Отряд собирался вернуться, зачем ему старый штаб?..
Вечером того же дня Женька возвращается, не говорит. Она веселая, чистая, ест яичницу с помидорами.
Что чувствую? Не чувствую, ничего не чувствую, видите шрам? Это чтобы почувствовать, но не помогло. Когда это началось? Я хочу зафиксировать, когда это началось, определить день, когда я сошел с ума. Да, нехорошо так говорить, неправильно, я знаю.
Я сошел с ума в тот день, когда вернувшаяся Женька села за стол и стала есть яичницу с помидорами, а Маша молчала напротив, с тяжелыми и опухшими от плача глазами, и я впервые задохнулся от неправильной, неестественной мысли – кажется, ей не сделали ничего плохого, так почему же, отчего же я –
Она бы вернулась и так. Даня не преступник, он странный, да, очень странный, но не станет делать как те, которых показывали по телевизору.
Но тогда так и не решился спросить – что было?
Три дня.
Что ты делала три дня?
Что он делал с тобой?
Женя все молчала.
– А чего рассказывать?
Мы познакомились с Даниилом давно, он просто один раз подошел на улице, с ним и еще один мужчина, помоложе. Они сказали, что были в той же секте – секте, пап, не спорь, позволь вещи называть своими именами, – из которой вытащили тебя, но проблема в том, что в нее и сейчас попадают невинные мальчики и девочки. Посмотри на своего папу, они сказали. Ты ведь видишь, как он плохо спит по ночам, как располнел, какие у него трудности с работой, в общении с окружающими.
– Я тогда нормально спал.
– Да уж конечно.
– Да. Тогда все было хорошо. А началось, когда Даня впервые…
– Неважно. Я видела, что ты страдаешь. И потом, если честно, меня он в ту пору достал, в печенках уже сидел.
– Кто?
– Ну кто… Алексей Георгиевич твой. Я говорила. Сто раз, миллион раз говорила, но ты был как обдолбанный, удивляюсь прямо… Взрослый, старый даже мужик. А мама в рот смотрит, потакает во всем. Мне парня домой не привести, ничего. Ресницы накрашу, а он смотрит укоризненно, мол, что эта проститутка делает со мной в одной квартире? А то, что именно я по всем документам – владелица половины квартиры, его не особо интересовало.
– Мы нарочно на тебя с мамой оформляли. И не смотрел…
– Да. Я все понимаю, пап. Но нервы сдали, а Даниил… Ну, такой представительный, в белой рубашке. Так рада была, что он первым увидел суть этой организации, настоящее лицо…
– Женя. Ты говоришь плохо, просто отвратительно, ты не понимаешь ни хрена.
– Пап, надеюсь, что ты простишь эти отвратительные слова. Короче, Даниил просто позвал в гости. На три дня. Велел не брать телефон, не показываться в окнах. Прямо как в фильме, представляешь, да? Можно подумать, кто-то караулил там, на «Ждановской».
– А что, жил возле «Ждановской»? Место то еще, конечно.
– Ну да. Мы просто прожили три дня, я в постели валялась, фильмы смотрела, он мне пиццу с ананасами приносил, йогурты.
Пиццу?
Йогурты?
– Ой, только не надо делать вид, что ты от горя с ума сходил.
И вдруг я понял, глядя в ее лицо, – я сошел с ума не когда она за столом сидела, а в какой-то другой день, что никак не обнаружу в памяти.
– А потом Даня сказал, что ты написал адрес, ну, этого деда. И все закончилось, он велел умыться, накраситься и идти домой. Ничего не рассказывать, само собой, потому что тогда у самого могли быть неприятности.
– Хоть понимаешь, что Даня – мой ровесник?
– Догадываюсь. Но, знаешь, неплохо сохранился. Поджарый такой. И все-все понял.
Встаю, окно открываю – Женя инстинктивно дергается, машу рукой – ничего, ничего, нормально, просто захотелось вдохнуть незамутненного, чистого воздуха; только разве вдохнешь.
– Слушай, Жень… А помнишь такую Марию Семеновну? Ну, соседку по старой квартире?
– Помню, конечно, а что?
– Не обижаешься, что тебя с ней оставляли, – ну, нормально было?
– Хочешь спросить, помню ли, как ты меня в детском саду забыл? Помню. Марию Семеновну тоже помню, она все просила стирать пыль с хрустальной посуды, такой, знаешь, что три полки в серванте занимала. А у меня тогда пальцы детские были, неуклюжие – ну и грохнула какой-то салатник об пол, а она так губы поджала и говорит: теперь будешь аккуратно вытирать все заново каждый день, а то родителям скажу, а у них нет денег такой же салатник купить. И я почему-то так испугалась, что она действительно скажет, а у вас на самом деле нет денег купить треклятый салатник, что с тех пор все-все делала, ну, пока мама вечером из музыкалки не приходила и не забирала.