— Это Назаров? — спросил я, показав на портрет и уже собираясь уйти, потому что ответа не последовало.
— А на вас что, Назаров акт составлял? — точно проснувшись, спросил дежурный. — Следующий раз не будете браконьерить. Вишь, понимаешь, сперва ловят в мутной воде… А человека убили. Брысь! — прикрикнул он на кошку. — А Степанов зачем? Защитничка нашли?
Я объяснил ему, что слышал о Назарове в Ростове.
— Где? В Ростове? — Его глаза забегали от меня к телефону, в руке появился носовой платок. — А вы не из Москвы? Тут из райкома звонили, что едет корреспондент.
— Нет, я от Рагулина. А вообще из Ленинграда, — ответил я.
Взглянув на меня, протерев лысину, он показал на стул:
— Садитесь. Придет наша лодка с мотором, и мы вас добросим в Ордынку… Да, дела у нас… Двое пацанов осталось… Две недели как убили, а кто убил — неизвестно… Следствие тянется… Следователь молодой… А как там Константин Федорович? Давненько что-то не приезжал.
Фотография изображала человека лет сорока, стоявшего на фоне высокого камыша и старавшегося улыбаться. Такие снимки попадаются в районных газетах. Правая рука браво лежала на пристегнутой к ремню кобуре, словно он только что вложил туда пистолет. Но глаза были умные, недоуменные, даже укоряющие. Тот, кто снимал его, наверное, приказывал: «Улыбайтесь! Улыбайтесь!» А Назаров, похоже, отговаривался: «А зачем меня-то?» И улыбка не выходила. День, кажется, был пасмурный. Ветер растрепал его редкие светлые волосы. Ворот рубахи расстегнут…
— Вот именно сказать, что как раз его возле Ордынки, — шумно вздохнул дежурный, встал, отвязал рыбку и бросил кошке: — На!.. Место, знаете, глухое. Служба ведь тут ох… опасная. — И, поглядывая на меня уже совсем приветливо, он опять кругами поводил платком по лысине. — А в Ленинграде как погодка?
— Ничего, — сказал я, старясь разгадать улыбку Назарова. Такие виновато-растерянные лица бывают у очень стеснительных людей.
В нижнем углу фотографии, возле кнопки, сидела, сложив узкие палевые крылья, самая обыкновенная ночная бабочка.
— А метро у вас такое же, как в Москве?.. Да вы подождите. У меня, знаете, и водичка холодная есть…
Я поблагодарил его, решив, что все же рискну и пойду, — так, наверное, будет скорей.
Стоя на крыльце, он показал мне тропинку, которая вела к лиманам, и, бросив рюкзак за спину, я пошагал по ней, прыгая через канавы, наполненные черной водой.
Дома кончились, остались позади редкие тополя, и тропинка уткнулась в грунтовую разбитую и точно присыпанную серой пудрой дорогу. Жгло страшно. По обочине рос безжизненный запыленный репейник. Но скоро воздух сделался как будто острее. Я увидел впереди зелень и вдруг, словно вздох, слева открылась огромная давным-давно залитая морем низина, заросшая островками камыша и тростника. Безбрежная и чуть задымленная гладь многих соединенных между собой озер. Лиманы…
Я шел как завороженный. Да, Настя была права: ничего подобного я действительно не видел. Выжженная плоская земля, повисшие в небе цапли, слепящая и неподвижная вода, местами, как сетью, покрытая водорослями. Тростник, стеной росший вдоль черного топкого берега, переливался, шевелился и весь был наполнен птичьими голосами. Мир давно неслышанной тишины и расслабляющего покоя, который затягивал и манил дальше, дальше…
Уже в поезде мне в голову приходила мысль: позволить себе недельку бездумья. Ощутить чистоту только что вымытого дощатого с черными щелями еще влажного пола, не закрывать дверь и чувствовать плечами ветер, пахнущий землей и полынью. Сметать со стола и бросать птицам крошки самого настоящего черного хлеба. Пить из обыкновенной алюминиевой кружки, черпая воду из стоявшего на лавке ведра. И самому приносить это ведро, да так, чтобы не расплескалось ни капли…
…И в наш-то век это же ни с чем не сравнимое счастье: поднявшись на заре и еще под звездами, спуститься с крыльца босым, почувствовать прохладу катящихся по ногам, дразнящих и даже тяжеловатых капель предвещающей ясный день росы, поглядеть на туман, на его расползающееся шевеление, просветление, когда вдруг вырастут куст, камень, лодка, доска над водой, слышать, как возникают голоса и жизнь, и, сидя на корточках, чистить рыбу и варить на каком-нибудь острове уху в котелке…
Дорога по-прежнему шла у воды, и странно, что птицы совсем не боялись меня, сидели у берега не улетая.
Судя по часам, я отмахал километров пять-шесть, однако ни одна машина так и не нагнала меня и не попалась навстречу. Вокруг было пусто. Пекло становилось невыносимым, и я начал сомневаться, что иду именно в ту сторону, куда нужно. Прошагав еще немного, я заметил просвет в тростнике — несколько метров открытого и даже песчаного берега, что-то вроде крохотного пляжа, — и решил подождать. Сбросил рюкзак и сел у воды, глядя на дорогу, а заодно на лиман, чтобы, может быть, увидеть какую-нибудь лодку. Пожалуй, прогулку я затеял рискованную.
Чтобы остыть, я искупался. Но бултыхание животом по вязкому дну — а большой глубины я не нашел — и к тому же в перегретой воде мало мне помогло. Но зато солнце стало еще прилипчивее.
Накаляясь, как пустая консервная банка, я сидел, проклинал себя, щелкал мертвой ронсоновской зажигалкой и размышлял о том, что уж если не жидкий бутан, то купить в Темрюке кепку мне действительно бы не мешало. В голове появился шум, и, мне казалось, краски вокруг начали меняться, становясь все ослепительнее.
Серая дюралевая лодка вынырнула неизвестно откуда. Мотор был выключен, и ее несло ко мне ветром или течением. Нас разделяло метров сто пятьдесят, не больше. В ней были двое. И оба светились, точно обведенные по краям электричеством. Один, большеголовый, сидел на середине лодки. Он повернулся ко мне, когда я крикнул им и помахал рюкзаком, босиком войдя в воду. Другой, маленький, скрюченный, даже не поднял головы.
— Скажите, Ордынка… Ордынка там? — крикнул я им.
Даже если они не слышали меня, то большеголовый наверняка должен был заметить, как я размахивал руками, а потом и рюкзаком. Закрывшись ладонью от солнца, наблюдая за их лодкой, я ждал и брел теперь уже по колено в воде. И опять посигналил им рюкзаком. Они посовещались, молодой энергично жестикулировал, приподнимался и что-то доказывал, вытягивая руку в мою сторону. Второй как будто застыл. Так и сидел не двигаясь, серый и безжизненный, как сломанный сук, в кепке, очень уж печальный. Что-то у них там происходило. Потом они поменялись местами, большеголовый, продолжая спорить, сел к мотору, и лодка, окутавшись дымом, дернулась, уходя от берега. Кричать теперь было бесполезно. Испуганные утки кружились над тростником, а я вышел на берег, сел и снова начал щелкать своей пустой зажигалкой, уже понимая, что мне нужно как можно скорее возвращаться в Темрюк.
Но вот за тростником опять что-то затрещало и показалась другая лодка: черная, деревянная и, наверное, тяжелая. Мотор, слишком маленький для такой махины, стрекотал и еле тащил ее, заходился и готов был вот-вот захлебнуться. И в этой лодке тоже сидели двое.
Я подождал немного, чтобы они подплыли ближе, потом крикнул им:
— Эй, не скажете, где тут Ордынка?
Они еще немного пострекотали, а потом повернули к берегу. И когда мотор затих и лодка остановилась, сунувшись в песок, выжидательно посмотрели на меня. Тот, что был в одних трусах и, развалившись, полулежал, раскинув ноги, на зеленой подстилке из тростника в лодке и, очевидно, был главный, скептически щурился, пока я объяснял, что мне нужно. Он разглядывал меня почти брезгливо. Его товарищ, не шевелясь, сидел у мотора.
Я снова объяснил, что мне нужно попасть в Ордынку. Они молчали. Наконец Голый, кажется, ожил.
— Н-ды… Ну-ну, — выдавил он. — Из Краснодара?
— Из Москвы, — со злостью сказал я, надеясь хоть так подействовать на них. — Из газеты.
— Лажа, — усмехнулся Голый и посмотрел на часы. — Рыбку у рыбаков перекупать? Сидор-то побольше взять надо было. Много вас тут таких.
Я протянул ему свой рюкзак. Но Голый даже не шелохнулся.
— Я говорю: с таким сидорком даром проедешься, — сказал он. — Дорогу не окупишь и на опохмел не заработаешь. — Потом повернулся к другому: — Ладно. К Румбе поспеем.
Рюкзак взял второй — весь мокрый от пота, белая рубашка прилипали к спине, под глазом синяк, на губах кривая улыбка или губы кривые, потому и улыбка, — быстро протянул руку и положил рюкзак и лодку, глядя мне в глаза робко и даже услужливо. То ли белая рубашка, то ли его тощая шеи, но он был похож на цаплю.
— Ааа… Так это, Саня, насчет Назарова, верно? — прошепелявил он. — Про убийство писать, да? На суд приехали?
Вместо «с» он говорил «ш»: «На шуд приехали?»
Я кивнул. У меня было только одно желание: добраться до какой-нибудь крыши, а не тлеть на этой дороге.
— А далеко до Ордынки?
— Неее… Полчаша. Минут шорок. Ага?
Цапля завел мотор, и лодка пошла, а я вытянул ноги и посмотрел на лиман, швырявший во все стороны золотые пригоршни, податливо разбегавшийся. Пожалуй, это было лучше, чем в машине.
— А шудить-то кого? Шудить-то кого же будут? — нагнулся и дыхнул на меня чесноком Цапля. — Кого надо, никогда не жашудят.
Вода в лимане была коричневая.
— А кого надо? — спросил я, глотая сочный, пахнущий сыростью воздух и устраиваясь поудобнее.
— А кто его убил, того и надо, — донеслось сквозь гул мотора. — Ага?
На воде было уже не так душно, как на дороге, и лиман, открываясь, становился все шире и ветренее.
— Спички у вас есть, ребята? — попросил я, разглядывая метавшихся перед лодкой птиц. Утки тяжело хлопали крыльями и пенили воду, образуя на этом всполошившемся аэродроме белые взлетные полосы.
Теперь камыш рос только островками, иногда почти круглыми. От берега было уже далеко.
— А его кто убил? — Я смотрел на смешного, ошалело отряхивавшегося нырка, который то ли от страха, то ли играя всплывал возле самого носа лодки.
— А Прохор Кривой. Ага? Еще-то кому?
— Какой Прохор? — Этот мотор стучал как будто по голове, и я наклонился ниже.