До завтрака я помогала на кухне, но так и не смогла понять, что же они кладут в еду: каждый раз, добавляя приправы, Да Вун отправляла меня то на продуктовый склад, то в столовую – накрывать на стол.
После еды нас ждала лекция, которая должна была пройти здесь же, в столовой, поэтому нужен был предлог, чтобы уйти и избавиться от съеденного. На этот раз мне не повезло: Да Вун попросила помочь убрать со стола. Катя же проворно шмыгнула в дверь вслед за остальными и снова появилась в столовой только к началу лекции.
Потом снова начались эти бредни про то, что нам следует открыть наши сердца Пастору. А когда Мин Ю раздала каждому бумажки с текстом, который мы должны были прочесть хором, мне сильнее всего на свете захотелось скомкать листок и швырнуть Джи Хе в лицо. Но пришлось читать. Это было подобие молитвы, которая произносилась нараспев и в которой все мы желали Пастору здравствовать и призывали его благословение.
Вызвать рвоту мне удалось только после того, как проповедь закончилась. Я чувствовала удовлетворение, ощущая, как из меня выходит яд. Конечно, за два часа, что я торчала в столовой, читая бредовые сектантские молитвы, что-то всосалось в кровь, но этого было не избежать. Я проглотила две таблетки активированного угля и отправилась выполнять следующее задание – собирать вещи для прачечной.
Большинство оставили постельное белье у входной двери, так что мне нужно было сложить его в большой мешок, чтобы потом отнести в прачечную и загрузить в машины. Только в одном из ханоков белье снять забыли. Это был дом Ю Джона.
Я вошла и, опустившись на колени, начала снимать наволочку. Вдруг из-под подушки вывалился батончик мюсли. Мое лицо озарилось улыбкой, и я без зазрения совести сунула батончик в рот. Если бы еще неделю назад кто-то сказал мне, что в Корее я буду воровать еду, я бы покрутила пальцем у виска.
Когда я начала сворачивать плед, на пол выскользнуло что-то тяжелое. Планшет. «О нет, только бы не разбился!» – испугалась я, быстро схватила его и нажала на кнопку разблокировки экрана, чтобы проверить, нет ли трещин. Трещин не было. На экране я увидела фото: Ю Джон, Су А и Чан Мин стояли обнявшись. Чан Мин, смеясь, показывал на снимавшего, а Ю Джон, не отрываясь, смотрел на Су А и трепал ее по голове – для девушки и парня в Корее это довольно интимный жест. Неужели они встречаются? Возможно, поэтому она так доверяет ему – даже не побоялась встать под его стрелу…
Странно, но от этой мысли внутри разлилось какое-то неприятное чувство. Да какое мне дело?! Я швырнула планшет на матрас и собрала белье в охапку. Надо было пошевеливаться. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь застал меня здесь!
Перед обедом я вновь помогала с сервировкой и накладывала рис в толстые и глубокие глиняные миски, которые выставлялись на стол для каждого. Себе и Кате я положила поменьше, рассчитывая, что Джи Хе и Да Вун не станут присматриваться. Я уже довольно хорошо научилась делать вид, что жую, хотя на самом деле сидела с пустым ртом, и незаметно пихать еду в карман. Конечно, что-то приходилось съедать, но, во всяком случае, не все. Проблема заключалась в том, что яд начинал действовать очень быстро, – не успев утром вызывать рвоту сразу после завтрака, я уже чувствовала знакомые приступы внезапной веселости, которые не сулили ничего хорошего. Главное – вытошнить обед и ужин. Тогда к ночи, когда наступит час «икс», я буду в порядке.
После обеда меня ждало сразу несколько заданий. Первое – уборка территории: мне предстояло вымыть душевые и туалет. Пользуясь возможностью, я первым делом заперлась в туалете и избавилась от съеденного за обедом. Потом, набрав в ведро воду и растворив в ней две таблетки чистящего средства, которое мне выдала Джи Хе, принялась за уборку.
Вода жутко воняла – чистящее средство оказалось не чем иным, как хлоркой, – но даже ее запах не мог перебить острой и едкой аммиачной вони застоявшихся фекалий, от которой слезились глаза. «Страна утренней свежести» – так корейцы называют свою родину в противовес японскому «Страна восходящего солнца». Что ж, конкретно в этом месте понятие «свежесть» звучало как насмешка. Неужели так сложно установить биотуалеты? Даже в аэропорту были стульчаки с подогревом, на которых нажатием кнопки менялись одноразовые чехлы. «Здесь не аэропорт, а сектантский лагерь», – отвечала я на собственные мысли.
От меня требовалось вымыть деревянное сиденье-ступень и пол, и, хотя я раскрыла дверь настежь, вонь была нестерпимой. Стараясь не вызвать ни у кого подозрений, я терла дощатый стульчак так неистово, что, если бы не резиновые перчатки, точно всадила бы не одну занозу. После вчерашней тирады Джи Хе мое рвение в уборке означало: «Я стараюсь на благо общины. Я – такая же, как вы».
После туалета справиться с душевыми оказалось довольно просто – даже не приходилось задерживать дыхание. Хлорка очень хорошо все отмывала. Стоило потереть посильнее, и исчезали даже темные пятна плесени, расползавшиеся по углам. Я с таким упоением надраивала пол, что, не заметив, толкнула полку с жестяными тазиками и ковшами. Она чуть было не рухнула вниз вместе со всем скарбом, но мне удалось вовремя схватить ее и, удерживая на весу, подпереть снизу упавшей на пол доской, которая поддерживала ее до того, как была выбита моим неуклюжим движением. «Какие биотуалеты? Они даже полку нормально прибить не могут!» – ворчала я про себя.
Наконец, кажется, и запаха затхлой сырости не осталось. Или я передышала хлором, и мой нос потерял чувствительность? Когда я возвращалась в туалет, чтобы слить грязную воду, туда прошла Джи Хе. Выйдя спустя пару минут, она посмотрела на меня с одобрением: я не зря старалась.
Следующее задание было таким же, как и накануне, – сбор хвороста для костра. И, хотя вчера мне удалось избежать участия в том кошмаре, который сектанты называли вечерними посиделками, сегодня исчезнуть не удастся.
Мы должны были отправиться в лес втроем – я, Тэк Бом и долговязый парень, который вчера сидел со мной на уроке корейского. Услышав, как Тэк Бом обратился к нему по имени, я наконец узнала, что его звали Ан Джун. Впервые я присмотрелась к нему, и он показался мне обычным – кореец как кореец. Вот только… Глаза его были какими-то странными, как будто затуманенными, что ли… Даже когда он смотрел на меня в упор, казалось, будто его взгляд блуждал где-то в потустороннем мире и видел он что-то совсем другое – доступное лишь ему одному.
Признаться, я была рада, что он должен был идти с нами. Ехидная улыбка Тэк Бома и его перешептывание с Чан Мином мне совсем не нравились. Но именно Тэк Бом был среди нас старшим, а значит, автоматически становился главным. Мы должны были следовать за ним и слушать его указания.
Углубляясь в лес, мы молчали. Тэк Бом шел впереди и не оборачивался. Даже во время ходьбы он не прекращал странно дергаться и, наверное, все так же жевал. Ан Джун следовал за ним. Когда он оглядывался, и я видела его лицо, оно казалось напряженным. И какого только бреда я могла наговорить ему вчера на уроке? Ох, вспомнить бы хоть что-нибудь… Вдруг Тэк Бом остановился.
– Здесь разделимся, – сказал он. – Ходить друг за другом нет смысла. Собирайте все, что найдете, и через час встречаемся здесь же.
Разделиться в лесу, с каждой минутой мрачневшем в сгущавшихся сумерках? Странная идея. Но Ан Джун кивнул, а значит, мое мнение будет в меньшинстве, да еще парни решат, что я трусиха. Пришлось промолчать.
Мы расходились в разные стороны, постепенно удаляясь друг от друга. Я собирала сухой хворост, но перекладывала его отсыревшими ветками – если костер будет плохо гореть, возможно, вечерние пляски не затянутся. Мы решили бежать за полночь, когда все наверняка уснут. С собой возьмем только еду, воду и теплые вещи. И спички – вчера Кате удалось стащить упаковку во время ночной вакханалии. Она, как всегда, быстро соображала. Все успевала, не тормозила. Умела сориентироваться.
Она с легкостью поступила на медицинский. С ее баллами по ЕГЭ в любом вузе Катю оторвали бы с руками и ногами, но она выбрала тот, где училась мама, – Сеченовский университет.
Меня медицина никогда не привлекала. С детства я ненавидела бесконечные бело-серые коридоры районной поликлиники, в которую регулярно наведывалась из-за проблем со зрением. Мне не повезло – зрение у меня в папу. Проблемы обнаружились уже в раннем детстве, но в старших классах случилось ужасное – мне пришлось носить очки. Какая-то нелепая пара стекол в пластиковой оправе разом изменила мою жизнь.
Я чувствовала себя ущербной, замкнулась в себе. Буллинг – слово, которое даже звучит как поднимающиеся к горлу рвотные массы, – тогда я узнала его значение. Друзей как подменили, точнее – они попросту испарились. Когда становишься «неформатным», удивляешься, почему люди так легко ведутся на внешние изменения. Но… Все дело в том, что они неизбежно влекут за собой и внутренние: я до того стеснялась, что ходила как немая, мечтая слиться со стеной. Тогда меня поддержала сестра. А когда «егэшная» нервозность схлынула и я поступила на архитектурный, очки сменились на линзы. В восемнадцать я сделала операцию.
Зато теперь даже в сгущавшихся сумерках я хорошо различала темный силуэт впереди. Мы с Тэк Бомом и Ан Джуном разошлись в разные стороны, но, похоже, собирая хворост, я свернула и пошла по следу кого-то из них. Фигура была не очень высокой – видимо, это Тэк Бом. Но… Он не собирал хворост. Он стоял метрах в ста от меня на полянке – на несколько метров вокруг него не росло ни одного дерева. Хорошо утоптанная земля под его ногами казалась темной проплешиной среди сплошного зеленого ковра. В центре я увидела кострище: круг камней с шалашиком хвороста внутри. Рядом лежал крупный камень, а перед ним стояла подставка-тренога, похожая на мольберт, какие у нас на факультете используются для работы с эскизами.
Тэк Бом старательно подметал землю еловой веткой. Было похоже, что он готовит полянку для какого-то важного события. Что они собираются делать здесь? Если есть площадка для костра в лагере, зачем это место?