Следующего прикосновения я почти не ощутила: кожа на спине саднила так, что я не чувствовала ничего. В мозгу свербила единственная мысль: «Когда же это кончится?»
Наконец послышались хлопки, и мою – я была уверена – покрытую синяками спину ждало последнее прикосновение. Но еще до того, как пальцы стоявшего позади приблизились ко мне, я ощутила его дыхание. Оно струилось по моей шее, обволакивая и обжигая. Снова тепло поднялось от груди к щекам. Это он. Он едва касался ткани футболки, а мне казалось, будто его пальцы скользили по моей обнаженной коже, и электрический разряд бежал по позвоночнику следом за ними. Как вдруг…
Он коснулся пальцем моей спины. Провел вниз, потом в сторону, словно пытаясь что-то нарисовать. Или… Написать. «Еще раз, – взмолилась я про себя. – Повтори еще раз!» Палец вернулся в исходную позицию. Снова спустился вниз, потом двинулся вправо, потом чуть вверх и снова вниз. Цифра «четыре». Он писал на моей спине цифру «четыре». Снова и снова.
Два хлопка – и я сняла повязку. Во внешнем круге все уже перемешались, но я знала – только что позади меня стоял Ю Джон. «Что же ты хотел мне сказать?» Ответа на этот вопрос я не получила – встретившись со мной глазами, он отвел взгляд.
Перед обедом мне удалось заскочить к себе, и, хотя логика подсказывала, что есть не стоило – всего через час-полтора придется все вытошнить вместе с обедом, – голод взял свое. Я накинулась на рамен и сжевала всухомятку целую пачку, даже не поперхнувшись. Когда жесткие завитки с пряным привкусом размягчались на языке, я испытала настоящее наслаждение. В запасе еще достаточно – главное, оставить еду для побега.
Перед обедом я навестила Су А. Она не съела и завтрак, но я обещала ей вновь принести еду. Пока за ней не приехали родители, у меня есть прекрасный предлог сбегать с обеда пораньше. Я измерила ей температуру – жара не было. Но говорить она по-прежнему отказывалась. Потемневшее лицо с резко очерченными скулами – она уже совсем не походила на себя прежнюю. На ту «мимимишку», которая пела нам приветственную песню всего три дня назад. Неужели и правда прошло всего три дня?
После обеда нас ждала языковая практика. Я наскоро вызвала рвоту и успела как раз к началу. Ю Джон сидел один. Это означало, что он должен был стать моей парой. «Да что с тобой? – корила я себя, устраиваясь на траве напротив него. – Ты еще прыгать начни от радости!»
Однако прыгать не пришлось – от его взгляда я оцепенела. Он смотрел пристально, не отрываясь, как будто хотел что-то сказать. Возможно, то же, что утром. И может, даже верил, что я поняла его. Но ошибался. Его взгляд вызывал во мне полное смятение чувств, но оставлял сплошные вопросы, не давая ни одного ответа.
Тему, как и прежде, задала Джи Хе. «Моя семья» – вот что нам предстояло обсуждать следующие полтора часа. Другие пары уже начали общение, коверкая английское произношение и то и дело меняя порядок слов на манер корейских предложений, где сказуемое всегда идет в конце. «Моя семья в Сеуле живет» – для русского языка сносно, а вот по-английски в таком порядке совсем не звучит. Но я не смеюсь над их ошибками – тот, кто изучал корейский, никогда не будет смеяться над кем-то, кому не даются иностранные языки. Катя как-то сказала мне: «Изучение корейского дано мне для того, чтобы избавиться от перфекционизма и „комплекса отличницы“». Я не страдала ни тем ни другим, но, изучая язык, поняла, что имеет в виду сестра.
Ю Джон молчал, и я сообразила, что в этом есть логика, – кому как не мне тренироваться в связной речи на корейском.
– Моя семья живет в России, в Москве, – начала я. – Моя мама – мы с сестрой уже рассказывали о ней – родилась в семье корейцев, эмигрировавших в СССР в прошлом веке. Она работает врачом. Она… По правде, она не знает почти ни слова по-корейски…
Ю Джон, кажется, улыбнулся. Исподтишка, как будто скрывая это от меня. Я отвела глаза – какая красивая у него, оказывается, улыбка. И родинка на щеке. Как было бы здорово, если бы он улыбался открыто. Улыбался мне.
– Мой отец – русский, – продолжила я. – Они с мамой познакомились в студенческие годы и почти сразу поженились. Правда, через два дня после свадьбы мама укатила на месяц в Корею – как раз тогда ее пригласили в студенческий лагерь… – Я замялась: – Сюда. Но зато после ее возвращения они уже никогда больше не расставались надолго, тем более что вскоре появились мы с сестрой…
По правде говоря, я ждала, что и это вызовет у него улыбку: невеста, уезжающая в другую страну сразу после свадьбы, и это кореянка! Неслыханно. Но я ошиблась. На его лице не было и следа улыбки. Наоборот, на нем появилось какое-то пугающее выражение. Глаза блестели, вперившись взглядом в меня, губы сжались, а потом скривились, выражая гадливость. Казалось, будто он только что услышал что-то мерзкое, лживое. Я съежилась под его взглядом и спрятала глаза. Продолжать не хотелось.
– Твоя очередь, – только и смогла выдавить я.
Я услышала, как он усмехнулся: холодно, отрывисто, – поднять глаза я все еще не решалась.
– Мне не о чем тебе рассказать, – произнес он. – У меня никого нет.
Тут я не удержалась от того, чтобы взглянуть на него. «Ты сирота?» Внутри мгновенно разлилась какая-то всепроникающая слабость, как будто я разом обмякла. Я чувствовала его боль в этих словах, и мне захотелось сказать что-то, от чего он снова улыбнется. Но, прежде чем мне удалось собраться с мыслями, Ю Джон перехватил мой взгляд и, цедя слова, выдавил:
– Мой отец убил мою мать.
Несколько долгих секунд я сомневалась, что правильно поняла его, но переспросить не решалась. Если это правда, то я… понятия не имела, что говорить. Не только по-корейски, но и по-русски. Но Ю Джон не стал дожидаться моего ответа. Он поднялся и зашагал прочь.
Остаток урока мне пришлось провести третьей в паре Да Вун и Мин Ю. Сославшись на то, что плохо говорю по-английски, я только слушала их и кивала. Слушала, но думала о другом. О словах Ю Джона. О его уходе. О его злых глазах. И еще о том, чего он мне не сказал.
Следом нас ждал мастер-класс по каллиграфии от Ха Енг. Желая сплотить нас, Джи Хе, как и планировала утром, решила уделить как можно больше времени совместным занятиям, хоть это и шло в ущерб нашим обязанностям в лагере. «Что ж, рисовать китайские закорючки – не туалет драить!» – решила я, направляясь в столовую. Там Ха Енг выдала каждому альбомные листы и специальные перьевые ручки, уже заполненные чернилами.
Несмотря на то что в обиходной речи современные корейцы практически не используют китайский язык, в корейском предостаточно заимствований из китайского, поэтому основные иероглифы здесь знает, пожалуй, каждый. К тому же наряду с корейскими числительными корейцы используют китайский счет.
Но знать – одно, а уметь правильно писать – совсем другое. Ха Енг закрепила на стене лист ватмана и шаг за шагом показывала нам, каким образом выстраивается каждый из иероглифов. Параллельно она рассказывала о стилях письма и об особенностях написания различных категорий знаков.
Оказалось, что мама Ха Енг – китаянка, и китайский был для нее вторым родным языком. Рассказывая о нем, она даже улыбалась – честно говоря, после случая с ягодами я побаивалась ее улыбки, но сегодня та выглядела вполне безобидно. И хотя Ха Енг все еще избегала встречаться со мной глазами, сейчас я не сомневалась в ее искренности. Похоже, ей и вправду нравилось выписывать хитроумные закорючки так, чтобы с каждым разом выходило лучше и лучше.
Начав с простейших иероглифов типа «солнце», «луна» и «человек», мы продвигались дальше, и Ха Енг показала нам самый сложный иероглиф китайского языка, состоящий из шестидесяти четырех черт. Выписывая его, она, казалось, не дышала. Я решила даже, что сам процесс вводит ее в своеобразный экстаз, ведь в конце ждет оно – совершенство, созданное собственными руками.
Мне же эта наука оказалась не под силу: из-под моей руки выходили сплошь каракули. У остальных, правда, дела обстояли не лучше: я косилась на заляпанный кляксами лист Ан Джуна, сидевшего рядом, и кривоватое нечто, заполнявшее лист Да Вун, которая сидела напротив. Признаться, зрелище чужих неудач меня утешало.
Освоив основные слова, мы перешли к числительным. Как объяснила Ха Енг, достаточно простые и в произношении, и в написании цифры от одного до десяти прекрасно подходят для тренировки начинающего каллиграфа. «И» – один, «ар» – два, «сань» – три… А дальше почему-то «у» – пять. Я одна, кажется, удивилась – никто не повел и бровью.
– Ты пропустила «четыре», – сказала я.
Все уставились на меня. Ха Енг оторвалась от ватмана и повернулась ко мне, но молчала.
– Цифра «четыре», – объяснила я в ответ на ее недоуменный взгляд. – Ну, «и», «ар», «сань» – дальше ведь идет «сы» – четыре. Почему ты пропустила ее?
– В китайской традиции большое значение уделяется не только прямому, но и переносному значению слов, – ответила Ха Енг. – Каждая цифра несет свой смысл. Например, цифра «восемь» является символом процветания, а «девять» означает «долговечность». У цифры «четыре» свой смысл. Он не позволяет использовать ее без особой нужды. Здесь, в Корее, нумерологические суеверия так же распространены, как и в Китае. Но тебе простительно этого не знать.
– И что означает цифра «четыре»? – спросила я.
Я ждала ответа, затаив дыхание. Но и после того, как услышала его, не смогла выдохнуть.
– Смерть, – произнесла Ха Енг, сверля меня всепроникающим взглядом. – «Четыре» – символ смерти.
Я молча кивнула. Ха Енг тут же вернулась к ватману и продолжила выписывать на нем цифры от пяти до десяти. Я пыталась повторять за ней, но перо в моей руке дрожало. Цифра «четыре». Ее написал на моей спине Ю Джон. Украдкой выглянув из-за завесы распущенных волос, я заметила, что он наблюдал за мной. Это не ошибка. И теперь он точно знает, что я поняла его.
Поняла, но до сих пор не знала, что он хотел сказать. Это предупреждение или… угроза? Я почувствовала, как подрагивают мои колени, напрягаются сжимавшие ручку пальцы. Смутные предчувствия нахлынули разом, вытесняя реальность. Господи, помоги мне сбежать отсюда!