Интереснее оказался обряд, о котором я до сих пор не слышала. Он назывался «Обряд омоним» и предполагал, что кандидатка на место омоним, совершая обрядовые действия, становится как бы «ритуальной женой» Пастора. Обряд был описан очень колоритно: пляски вокруг костра с элементами корейских народных танцев и наряд из шкуры медведя для невесты, призванный указать на ее связь с легендарной медведицей – женой древнего бога Хвануна, о котором мы слышали от Мин Ю.
Я вспомнила лихорадочно сверкавшие глаза матери Су А, ее слова о какой-то Ри Ю, которая мечтала стать омоним, «но Он отверг ее». Похоже, она говорила об этом нелепом обряде. Как банально: конфликт из-за мужчины – пусть и лидера секты, – который не принял одну из кандидаток в «ритуальные жены»…
И вдруг меня осенило: если Пастор «принял» мать Су А, и она была омоним, может ли быть, что Су А – его дочь? Я снова вспомнила слова ее матери: «Ри Ю сказала, что, заняв ее место, я рожу дочь для той же судьбы». В голове не укладывалось: Су А – дочь Пастора? Но, если так, что же тогда с ней случилось? Почему она изрезала себе руки? Вопрос за вопросом. И ни одного ответа.
До ужина я должна была успеть вернуть папки – Джи Хе попросила не оставлять их в ханоке. Завтра, когда мне представится возможность поработать над докладом, она обещала снова выдать мне их. Я едва не толкнула ее, появившись на пороге административного корпуса, но Джи Хе не обратила на это внимания – ее цепкий взгляд был устремлен куда-то поверх моей головы. Она придержала дверь, впуская меня, и бросила на ходу:
– Подожди минутку, я сейчас, – а потом строго крикнула в сторону: – Тэк Бом! На пару слов!
Тэк Бом, укладывавший хворост на площадке в центре лагеря, бросил мешок и заторопился к ней. Я же притворила за собой дверь и поставила стопку папок на стол. Похоже, Джи Хе действительно занималась оцифровкой фотографий: на столе лежал толстенный фотоальбом из тех, какие я помнила с детства. В те времена у нас еще был пленочный фотоаппарат, и для того, чтобы просто посмотреть снимки, нужно было их распечатать. В таких-то альбомах и собирались все удачные и неудачные фотографии.
В детстве мы много фотографировались. А печатала мама и того больше – каждое наше фото в двух экземплярах. Вторые экземпляры она прятала от нас, как она говорила, на случай, если мы испортим те, что лежали в альбомах, и на старости лет ей не останется никакой памяти. Мы с Катей в детстве обожали копаться в собственных снимках и большинство альбомов и правда сильно потрепали.
Снаружи доносился голос Джи Хе, отчитывавшей Тэк Бома:
– Ты постоянно жуешь – кто еще мог это сделать? Тебе что, еды мало? Тэк Бом, задумайся о своих поступках! Ты понимаешь, что вредишь общине?
Тэк Бом что-то вяло отвечал, но я не вслушивалась. Стоило мне открыть альбом, как первый же снимок заставил меня забыть о них с Джи Хе.
Цветная фотография небольшого формата. На ней Пастор – гораздо моложе, чем на портрете, – статный и с волевым лицом. На сцене во время сектантского собрания он обнимает женщину – ту самую, с родинкой, как у Ю Джона. Но… Она выглядит гораздо старше, чем на предыдущих фото: лицо осунувшееся, глаза впалые. И вместо черной как смоль косы толщиной с кулак абсолютно лысую голову покрывает тонкая шапочка-чалма.
За их спинами во всю стену растяжка с надписью: буквы крупные, но текста не разобрать – качество фото плохое. Чтобы прочесть, я взяла альбом в руки и отошла к окну. «Бан…сутанг» – кажется, так. Что это может быть?
Внезапно со двора раздался взвинченный до свиста в ушах голос Джи Хе:
– Тэк Бом, я предупреждаю в последний раз: если со склада пропадет еще хотя бы одна пачка рамена, я вынуждена буду принять меры!
Альбом выскользнул из рук на пол. В смятении я бросилась поднимать его – хорошо еще, что не выпали фотографии, – но Джи Хе, похоже, услышала меня и тут же появилась на пороге.
– Простите, онни, – начала оправдываться я, – мне так захотелось взглянуть на фотографии, что я не удержалась. Я такая неуклюжая… Извините…
Но, к моему удивлению, Джи Хе расплылась в улыбке:
– О, девочка моя, не беспокойся ни о чем! Конечно же, тебе хочется узнать как можно больше, я, когда только пришла в общину, была точно такой же.
Похоже, весь негатив она выплеснула на Тэк Бома. Теперь мне было даже жаль его. Сам того не подозревая, он спас меня уже дважды: его подозревали в краже рамена, который был теперь единственной моей пищей, а еще Джи Хе, выпустившая пар в разговоре с ним, не собиралась меня отчитывать.
– Здесь много чего надо еще отсортировать, и я как раз занималась этим. Я обязательно дам тебе доступ к архиву, ты сможешь все посмотреть сама – обязательно!
Джи Хе всплеснула руками так, как будто то, что и без того уже рассохшийся старый альбом упал на пол по моей вине и теперь дышал на ладан, приводило ее в восторг. Так смотрят на первую шалость долгожданного и обожаемого семьей ребенка. Любимого ребенка. Этот взгляд я хорошо знала – мамин взгляд. Как может быть, что и мамина манера говорить, и даже ее взгляд так похожи на Джи Хе?
Мне не хватило дня на то, чтобы подготовить доклад, но Джи Хе не торопила меня. Она сказала, что на завтрашней лекции найдет, о чем рассказать, а может, даст слово кому-то из остальных, чтобы те могли поделиться своей радостью от пребывания в общине. Она говорила словно пела, и я могла поклясться, что она искренне верила, будто любой здесь будет счастлив излить свою любовь к секте.
Да, все они рабы. Марионетки. Но особой любви ни друг к другу, ни к общине я в них не чувствовала. А после случившегося между мной и Ю Джоном вообще сомневалась в том, знал ли кто-то здесь даже и само слово – «любовь».
За ужином я не поднимала на него глаз. Спрятавшись за плотной завесой волос, я старалась скрыть пылавшее лицо. Одно его присутствие – а ведь он ни разу даже не взглянул на меня – приводило меня в трепет. Напрасно я пыталась «заесть» это состояние, ложка за ложкой поглощая рис и бульон. Всем вокруг уже во время еды, как обычно, становилось веселее, а мне было стыдно и страшно. Стыдно, потому что я не могла забыть его поцелуй. Страшно, потому что помнила и взгляд после.
Я вышла из столовой позже остальных: ждала, пока он уйдет. Потом обогнула лагерь с противоположной стороны и сбежала в лес. На то, чтобы избавиться от только что съеденного, у меня теперь уходило не больше пары минут, поэтому вернулась я почти сразу. И застала у нашего ханока перепуганную Ха Енг.
– Ты… Видела это? – дрожащим голосом сказала она, указывая на крыльцо.
Я не смогла ответить: пересохшее после рвоты горло сдавил спазм. Весь порог был утыкан иглами.
«Если это не Су А… тогда какая же гадина делает это?» От злости у меня затряслись руки.
– Принеси метлу! – выпалила я и тут же принялась выдергивать иголки из деревянного косяка.
Ха Енг послушно побежала в прачечную. Значит, меня решили запугать? Не дождутся! Я подскочила на ноги и выхватила совок и метлу из рук Ха Енг, как только та вернулась. «Тупые сектанты! – злилась я. – Не дождетесь, чтобы я сбежала!» Я готова была кричать об этом, но сдержалась, вкладывая поднимавшуюся изнутри злость в яростные движения метлы. «Ненавижу вас! Ненавижу всех!» Ярость клокотала во мне, когда я тащила собранные иглы к мусорной корзине на складе. «Даже не пытайтесь меня провоцировать – ни за что не поддамся!»
Ха Енг казалась напуганной и была, похоже, удивлена моей молчаливостью и злобным рвением. Она ждала объяснений, но мне было плевать на ее ожидания. Забросив совок и метлу в прачечную, я вернулась в ханок и, раздраженная ее ступором, захлопнула дверь прямо перед ее носом. Она еще долго молча стояла на крыльце.
Посиделки у костра начались позже обычного: отсыревший из-за влажности хворост отказывался гореть. У костра копошились Тэк Бом и Ан Джун, остальные прятались по ханокам, не имея, похоже, никакого желания выходить в промозглый сырой вечер. Да Вун заглянула на огонек к нам с Ха Енг, и я была рада этому: не знавшая о происшествии с иглами Да Вун своей непринужденной болтовней разбавляла нашу хмурую компанию.
Ха Енг все еще была, казалось, в каком-то ступоре, и меня это раздражало. Все эти глупые страшилки с иглами бесили меня прямо-таки до дрожи. Теперь я знала, что это не проделки мамаши Су А, – по крайней мере, в этот раз. Но тот, кто сделал это, знал о нашем разговоре и решил припугнуть меня. Кто бы это мог быть? К сожалению, вариантов была масса. Натыкать иголок мог каждый из тех, кто меня окружал.
Разве что Да Вун я не стала бы обвинять. Она уселась по-турецки на моем матрасе и, хлопая огромными глазами, болтала обо всем на свете так весело, что не вызывала ни единого подозрения. «Вообще-то это она добавляет всякую гадость нам в еду», – мелькнула мысль, но я отогнала ее. Приятнее было думать, что хотя бы одного человека можно исключить из круга моих недругов.
Ха Енг почти все время молчала, а я старалась, как могла, поддерживать разговор, но выходило как-то невпопад, пока меня вдруг не осенило.
– Я начала готовить материалы к докладу, но до завтра точно не успею, – я сообщила это, стараясь придать лицу выражение глубокого разочарования. – Джи Хе сказала, что было бы прекрасно, если бы кто-то другой смог взять слово завтра. Нам всем нужно как можно больше стараться для общины.
А вот и ключевое для корейцев слово – «стараться». Они его обожают. «Файтинг!» – так они напутствуют друг друга, когда готовятся к чему-то сложному и ответственному. Это производное от английского «бороться» означает не только пожелание удачи, как это принято, например, у нас в России, но и призыв постараться изо всех сил. Предполагается, что такие старания и станут залогом успеха. В Корее стараются все и всегда. Правда, иногда они стараются делать вид, что стараются, и это у них тоже отлично выходит. А все потому, что все они чрезвычайно старательны.
Назвав это слово-пароль, я открыла нужную дверь: Да Вун воодушевилась.