– Щека покраснела сильнее. Неужели… так сильно ударила тетива?
До обеда оставалось полтора часа, когда мастер-класс закончился. Но, прежде чем мы разошлись, появилась Ха Енг в сопровождении Джи Хе.
Я была уверена, что Ха Енг-то уж точно освободят от заданий после истерики в столовой, но ошиблась – Джи Хе сообщила, что она отправится за хворостом вместе со мной.
– Есть интересы общины, и есть – твои собственные, – отчитывала она Ха Енг, блуждавшую глазами по вытоптанной траве. – Ты знаешь, что должно быть в приоритете. Миссия каждого здесь – служение друг другу. Все вы – братья и сестры. Звенья одной цепи. Ослабнет одно звено, и цепь порвется. А мы не можем допустить этого. Только не сейчас, когда от вас зависит так много. Все, что созидалось лидером годами, теперь в ваших руках. Я вижу, что ты думаешь только о себе, когда все вокруг тебя выбрали путь служения общине. Ты понимаешь это?
У Джи Хе была интересная манера: она не кричала, когда злилась. Не ругалась. Она говорила с чудовищным спокойствием, чеканя слова. Это был тот самый случай, когда ледяному тону я предпочла бы крик. Крик бьет наотмашь, и уже через миг боль отступает, а этот ядовитый тон режет ножом. Медленно. Вызывая желание сделать что угодно, лишь бы это прекратилось.
Джи Хе произнесла целую тираду, но то, что она хотела сказать, выразили не слова. Она твердила: «Не оправдала доверия», «Не ценишь общину, которая дала тебе все», «Не умеешь служить другим». Но ее манера речи, тон голоса и взгляд говорили: «Мы все здесь идеальные, а ты не такая. Ты – хуже. Ты – изгой. Ты – ничтожество».
Я думала, только мама так умеет. Да, я вспоминала ее, пока Ха Енг, потупившись, краснела под всеобщими взглядами. Ненавижу такое, но давно привыкла молчать. Отчитывая Катю, мама лишь сильнее озлоблялась, стоило мне вступиться. Я перестала это делать еще в детстве и от этого чувствовала ничтожеством себя. Лишь однажды, не так давно, я не выдержала и очень пожалела.
Катя не возвращалась домой всю ночь. Накануне вечером она позвонила маме и сказала, что останется у нашей общей подруги, с которой они собирались допоздна готовиться к зачету. Но полчаса спустя, возвращаясь с работы, мама встретила ту самую подругу в метро в компании совсем других людей. Она не перезвонила Кате. Ничего не сказала мне. Папа был в командировке и не знает о случившемся до сих пор. В тот вечер дома было непривычно тихо.
Мама дождалась утреннего возвращения сестры. Она не кричала. Вообще не произнесла ни слова. Даже не шипела, как обычно. Я выбежала из комнаты на хлесткий звук удара и Катин вскрик. Унизительно и гадко – вот как это было.
Мама не спрашивала, где и с кем Катя провела ночь: сестра рассказала сама. С парнем – ее однокурсником по медицинскому. Он приходил к нам домой, мама знала его. Услышав об этом, она снова влепила сестре пощечину.
Тогда я не выдержала и встала между ними. Сказала, что ничего плохого не случилось. Что Катя соврала, чтобы мама не переживала. А Сережа… Я тоже знала его, и он всерьез ухаживал за сестрой, так что рано или поздно… Мама не дослушала. Она оттолкнула меня и принялась в каком-то диком исступлении хлестать сестру по щекам. Пытаясь прекратить это, я схватила маму за руки и на миг перехватила ее горевший не человеческой – змеиной – злобой взгляд, как вдруг… Ужасная догадка мелькнула в мозгу: ночь, проведенная с парнем, была лишь предлогом. Меня передернуло от осознания: мама ненавидит мою сестру.
Я отпрянула, пытаясь отбросить эту мысль. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы это было неправдой. Чтобы то мгновение оказалось лишь мимолетной вспышкой гнева, которая рассеялась так же быстро, как разгорелась, и мы все втроем рыдали бы обнявшись, но… После того случая мама еще месяц не разговаривала с сестрой. Просто молчала, как будто Кати не существовало. И смотрела тяжелым и глубоким взглядом куда-то мимо нее.
Мамин взгляд из тех, что чувствуешь на себе еще долго после того, как она переведет его на кого-то другого. Но теперь он изменился. Она смотрела на сестру так, как будто не видела ее в упор. Пустое место, а не дочь. Я поймала себя на мысли: могло ли такое случиться между ней и мною? Могла ли мама так же смотреть на меня? Этот вопрос не давал мне покоя даже спустя время, когда она начала общаться с сестрой как прежде, как будто ничего не случилось. Все вернулось на круги своя без слез и объятий. Без обещаний больше не врать друг другу. Без настоящего прощения. Тогда я убедилась окончательно, что была права. По какой-то одной ей известной причине мама не любит мою сестру.
Когда Джи Хе закончила, я выдохнула. Ха Енг все еще стояла с опущенной головой. Она сказала только: «Простите, это не повторится». Она обращалась ко всем нам, как будто была виновата перед каждым. Абсурд. Я даже не знала, что произошло. Если у Ха Енг какие-то проблемы, Джи Хе следовало бы поддержать ее. Если же Ха Енг создала какие-то проблемы нам, то не думаю, что они могли оказаться настолько серьезными, чтобы она заслуживала подобной отповеди.
Никто из нас не произнес ни слова. Ни поддержки, ни осуждения. Равнодушие. Даже Су А – а ведь они с Ха Енг подруги – молчала. Наконец Джи Хе произнесла:
– Мы все на это рассчитываем.
На этом экзекуция была окончена. Мне было не по себе, Кате, видимо, тоже. Не знаю, вспомнился ей дом или нет, но лицо ее было напряжено, губы плотно сжаты. Неужели она тоже думала о маме?
Тут неожиданная мысль вдруг врезалась в мозг: двадцать лет назад мама была здесь. Она тоже ездила в этот лагерь, ее пригласили по программе возвращения этнических корейцев на родину. Знала ли она о том, что лагерь – часть секты? Если да, то как могла отпустить нас? Нет, она бы ни за что не отпустила. Скорее всего, в те времена сектантов здесь еще не было. Возможно, это был совершенно обычный молодежный лагерь. Наверняка.
Мы с Ха Енг отправились собирать хворост для вечернего костра. В сравнении с буйной природой Подмосковья, знакомой по дачному детству, лес здесь казался строгим и мужественным: редкие кустарники и частокол сосен, словно застывшая армия, вскинувшая мощные кроны, как щиты.
Увлекаемые сетью тропинок дальше и дальше в чащу, мы собирали сухие ветки в большие холщовые мешки, которые тащили на плечах. Ха Енг шла молча, и я замечала, как она украдкой терла глаза. От ее сдавленных всхлипов на душе скребли кошки. Вдруг под ее ногами хрустнула ветка: Ха Енг оступилась и упала на колени. Я подскочила и помогла ей подняться. Она отрывисто поблагодарила меня, и я воспользовалась возможностью начать разговор.
– Ха Енг, я не хочу лезть в твои дела, – сказала я, – но если у тебя что-то случилось и… Если ты хочешь выговориться, то можешь рассказать все мне. Я никому не скажу.
Она с сомнением посмотрела на меня блестящими влажными глазами и шмыгнула носом:
– Тебе не стоит беспокоиться.
– Но ты расстроена с самого утра. Ты одна из немногих здесь, кто радовался нашему приезду, – услышав это, Ха Енг взглянула на меня с удивлением, как будто не ожидала, что я поняла это. – Я просто хочу помочь.
Бросив мешок, она устроилась на земле под сосной, усевшись прямо на изрытую мощными корнями и усыпанную длинными порыжевшими иглами землю, а потом откинулась на толстый и шершавый ствол. Я присела рядом. Несколько секунд прошли в тишине. Ха Енг прислонила голову к дереву, и я наблюдала, как ее толстые и черные как смоль волосинки, выбиваясь из зачесанной набок прически-колоска, цеплялись за заскорузлые пластинки коры. Вдруг откуда-то сверху на тонкой паутинке спустился небольшой паучок. Похоже, он решил использовать волосы Ха Енг как опору в строительстве нового жилища, но не успел зацепиться, потому что она повернула голову в мою сторону и, даже не заметив, смахнула его на землю. Ха Енг сказала:
– Мой отец тяжело болен, а я не могу помочь. Как бы ты себя чувствовала?
Я сглотнула подступивший к горлу ком.
– Думаю… Я бы чувствовала себя ужасно. Предпочла бы сама… – Я замялась, подбирая слова. – Быть на его месте.
– Но ведь это невозможно, – отозвалась Ха Енг. – Даже если ты готова умереть за кого-то, тебе не бывать на его месте!
Она не плакала, и голос ее звучал холодно. Так, как будто вместе с высохшими слезами из нее ушла сама жизнь. Мне вдруг стало совестно, что утром мы с сестрой использовали ее горе для того, чтобы сбежать из столовой. Ее, скорее всего, затащили в эту секту так же, как пытаются сейчас затащить нас. И заставили сегодня извиняться за то, что плачет по больному отцу. Безумие.
Она вдруг наклонилась и, сорвав несколько ягод с кустика, росшего среди сплетения корней прямо под нашими ногами, тут же проглотила их. Потом сорвала еще и протянула мне. Темно-синие ягоды походили то ли на чернику, то ли на голубику.
– Попробуй, – предложила она и назвала ягоды по-корейски. – Они тут везде растут.
Я взяла их из ее ладони и закинула в рот. Сок с кислинкой приятно освежал. Он наконец перебил тот противный сладковатый привкус, который все еще стоял в горле.
– У тебя все будет хорошо, – вдруг сказала Ха Енг. – У тебя получится.
– Что? – не поняла я. – Что получится?
Она посмотрела на меня, и ее рот скривился в неестественной улыбке:
– То, что не получилось у меня. То, чего ты должна хотеть больше всего.
Может, это она прислала видео? Она ведь вернулась вчера очень поздно, и на записи ее не было. Так же, как и Чан Мина, Тэк Бома и Ю Джона. Признаюсь, сперва я решила, что Ю Джон снял тот фрагмент, но теперь сомневалась. Возможно, это была Ха Енг. Неужели она хочет помочь нам сбежать?
Над нашими головами кружилась, каркая, стая ворон, а я уже готова была прямо спросить ее о записи, когда Ха Енг вдруг захохотала как безумная, а потом подскочила на ноги и, подхватив с земли мешок с хворостом, бросилась прочь. На бегу она продолжала смеяться, подпрыгивала и размахивала руками, задевая деревья. От ее истерического хохота, эхом разносившегося по лесу, по спине пробежал холодок. «Надо бежать отсюда», – снова подумала я.