– Дайте мне ваш адрес, я к вам звонить стану, – выдавил наконец из себя Константин Алексеевич, и Ксюша невольно засмеялась. В этот момент музыка закончилась, и Ксюша, продолжая загадочно улыбаться, исчезла где-то в толпе вожатых и старших ребят.
– Вы прекрасно ведёте в вальсе, Константин Лексеич, – шепнула растерянному вожатому, пробираясь мимо, Клавдия-Тромбон.
– Ну что вы, – снова покраснел Константин Алексеевич, – можно Костенька…
После танцев были общие посиделки вокруг большого костра, песни под гитару и бесконечные разговоры. Ребята обменивались телефонами и электронными адресами, чтобы не терять друг друга. Многие обещали приехать на следующий год, кто-то оставался на вторую смену.
И наконец вожатые погнали оба младших отряда спать. При этом ребята из шестого отряда, которые обычно в таких случаях возмущались, что их приравнивают к «малышне» из седьмого, отправились в свой корпус на удивление покорно. Так же безропотно и дисциплинированно все умылись, переоделись, расправили свои постели и улеглись. Перед тем как выключить свет у мальчиков, Ксюша, оторопело наблюдавшая это небывалое зрелище, в последний раз обвела взглядом комнату и, не найдя ничего подозрительного, всё-таки грозно пообещала:
– Даже не надейтесь сегодня ещё что-нибудь устроить! Я вас проверю… через час. Нет, через полчаса. Я вас всю ночь буду проверять! – заключила она и неожиданно широко зевнула. – Только вздремну минуток двадцать… Спокойной ночи!
С этими словами она, щёлкнув выключателем, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
– Не будет, – пообещал из-под кровати Теша. – Сегодня все вожатые крепко уснут!
Вскоре угомонились и старшие отряды, разбрелись по своим комнатам сотрудники лагеря, и лишь дежурные вожатые время от времени обходили территорию, следя за порядком. Директриса Зоя Валерьевна отлично знала, что в Королевскую ночь, как называли последнюю ночь каждой смены в лагере, пошалить были не прочь даже самые мирные и послушные обычно дети. Что уж говорить о нынешней неспокойной смене!
Увы, все предосторожности были тщетны. Около полуночи весь лагерь, включая дежурных, в одночасье заснул. И только задремавшие было ребята из шестого отряда «Искателей» да ещё Тоха Гаврина в соседнем корпусе разом проснулись и сели в своих кроватях.
– Пора! – объявил Теша, выбираясь из-под Мишиной кровати. И все принялись торопливо одеваться.
В комнате девочек в эту же минуту стукнул черенком об пол старый лагерный Семён.
– Пора! – провозгласил он.
Леший ждал ребят сразу за оградой лагеря. Он поочерёдно пожал руки Семёну и Теше, а Мише кивнул, как старому знакомому. Ребята притихли, робея перед незнакомым Лешим, который усмехался в моховую бороду.
– Ну что, искатели сокровищ? – прищурился он. – Готовы?
И тут вперёд выступил Арам Домбаян.
– Признавайтесь, что вы сделали с Че?! – обвиняюще воскликнул он, глядя прямо на Лешего и сжимая кулаки.
– Чего? – неподдельно изумился тот.
– Не притворяйтесь! Я провёл расследование, все факты говорят об одном!
«И когда это он успел?» – удивился про себя Миша.
– В ту ночь, когда была гроза, и ваш… воспитанник, этот великан, пробрался в лагерь, вы приходили за ним… и прихватили с собой мою черепаху! Зачем она вам?
– А тебе зачем? – строго спросил Леший, даже не пытаясь отрицать свою вину.
– Че – мой друг! – твёрдо ответил Арам. – Я за него отвечаю.
Лесной дед неожиданно расхохотался, а потом так же резко замолчал и одобрительно хлопнул мальчика по плечу.
– Молодец! Не ожидал… не боись, ничего с твоим Че не случилось. Зверя в моём лесу никто не обидит. Может, и свидитесь ещё.
Арам продолжал смотреть на Лешего недоверчиво, но кулаки всё же разжал.
Теша и Семён в лес, конечно, не пошли. Ребята брели за Лешим, тихонько переговариваясь между собой и гадая, что тот собирается им показать. Дима Доброхотов и Митя Гроссман возбуждённо обсуждали возможный клад. Они всё-таки не поверили ни единому Мишиному слову о том, что «сокровище» вряд ли можно будет взять в руки и унести с собой. А Арам и вовсе поднял его на смех, когда Миша упомянул про цветок папоротника. Как снисходительно пояснил юный учёный, папоротник не цветёт никогда, поскольку размножается спорами, как грибы.
И только Тоха Гаврина готова была поверить чему угодно и в чём угодно поддержать Мишу. Она даже извинилась за то, что назвала его «трусом». И сообщила, что давным-давно простила за победу в кроссе. На самом деле за возвращённую медаль она готова была простить всё на свете. Теперь она, кажется, вовсе не выпускала свой талисман из рук и даже за обедом поминутно проверяла, на месте ли он.
Сейчас Тоха шла рядом с Мишей. По другую сторону от него шагал Арам. И Миша думал о том, как здорово, что он с ними обоими познакомился. А ещё в какой-то момент он с изумлением подумал про себя, что до сих пор не услышал ни единой жалобы от Лизы Исаковой.
– Привет! – шепнула Мише появившаяся будто ниоткуда девушка. Тоха от неожиданности отшатнулась.
– Эт-то ещё кто такая?
– Это Сенява, – как ни в чём не бывало сообщил Миша. – А там – Русява, Дубровница, Березница…
Девушки, посмеиваясь, окружили ребят со всех сторон. Поневоле пришлось остановиться. Да ещё и Леший вдруг куда-то исчез! Вот одна из девушек взмахнула рукавом – и взметнулись вокруг палые осенние листья. Закружились, осыпаясь и будто танцуя в воздухе. Вот повела рукой вторая – и взвились в воздух белой метелью лепестки весенних цветов. Притопнула ногой третья – и выглянули из травы алые головки ягод. Казалось, все времена года смешались вокруг. Пахло одновременно цветами, палой листвой, грибами, земляникой и чем-то ещё, чему люди не придумали названия. «Наверное, просто чудом», – подумалось Мише.
– Пожалуйте, гости дорогие, званые!
Перед ребятами появилась крошечная – с две ладошки – старушка в платочке и переднике-листике и низко, в пояс, поклонилась. Рядом с ней возник такой же крошечный старичок в шляпе, похожей на большую шляпку гриба, и также поклонился. Зашевелились вокруг кусты, будто тоже кланяясь, и Миша уже вовсе не удивился, когда одно из деревьев качнуло кроной и нагнулось в поклоне. И даже когда почти под ногами появился вовсе уж крохотный человечек в шапочке-жёлуде.
– Боровик, Кустич, Листич, Орешич[8]… – представляла странных существ старушка. – А меня бабой Листиной кличут, я над лесавками старшая, – она кивнула на девушек в белых платьях. – Много нас в лесу, покуда лес живёт – и мы живём, душа леса…
Унялся, наконец, вихрь листьев и лепестков, и оказалось, что ребята стоят в совершенно незнакомом месте. И прямо перед ними между деревьями виднелся просвет, откуда поблёскивала тёмно-синяя в лунном свете вода.
«Озеро!» – догадался Миша, а деревья между тем уже расступились, позволяя ребятам пройти.
– Ничего себе! Ух ты! – Восхищённо охая, ахая и прицокивая языками, ребята высыпали на берег.
Восхититься было чем. Озеро, залитое лунным светом, будто светилось изнутри, и огромные молочно-белые кувшинки на нём казались почти прозрачными.
– Ой, Купала на Ивана! – взметнулся звонкий голос Русявы, и тут же прочие лесавки подхватили песню:
– Купала на Ивана!
Девушки пели, а вокруг озера, будто подчиняясь их песне, на глазах распускались самые невероятные цветы всевозможных расцветок, прямо из-под земли проклёвывались и тут же расцветали травы, появлялись тоненькие зелёные спиральки, мгновенно разворачивавшиеся в крупные листья папоротника. Снова налетела снежная метель весенних лепестков, и в их вихре опустилась на воду стая белоснежных лебедей.
Как заворожённые, боясь пошевелиться, ребята смотрели на озеро. И вот на островке в самой его середине появилась слабо светящаяся точка. Замолкла песня, но в воздухе теперь будто дрожала музыка. Точка поднялась из зарослей папоротника на длинном стебле, и стало видно, что это крупный зелёный бутон. Спустя мгновение бутон будто треснул вдоль – и ясный, тёплый свет хлынул от этой трещины. И наконец цветок распустился.
– Жар-Цвет, – благоговейно прошептала рядом одна из лесавок.
Если бы кто-то попросил Мишу описать, как выглядел легендарный цветок папоротника, он бы, пожалуй, попытался обрисовать руками в воздухе что-то довольно крупное, неопределённых очертаний, и выдавил в итоге просто: «Красивый». Если бы кто-то попросил описать цветок Тоху, она сказала бы, что он похож на розу, а если Катю Величко – она сказала бы, что на орхидею. Если бы кто-то попросил Арама описать цветок, он какое-то время рассказывал бы о расположении бесчисленных широких лепестков и тычинок со сверкающей пыльцой, а потом замолчал бы и махнул рукой, беспомощно пожимая плечами.
Потому что описать этот цветок было невозможно. Он походил разом на все самые красивые цветы на земле. И в то же время его очертания будто ускользали, расплывались, скрываясь в ярком, нездешнем сиянии.
И каждому, кто смотрел на этот цветок, виделось в его сиянии своё, сокровенное.
Миша думал почему-то о книгах. Его мама и папа не особенно любили читать, так что и книг в доме Славиных было немного, если не считать, конечно, учебников. Неудивительно, что сам Миша так и не пристрастился к чтению, предпочитая компьютерные игры и телевизор. Всё изменилось два года назад, когда Славины переехали в новую квартиру и Миша подружился с соседской девочкой Любой. Она очень любила читать и с таким увлечением рассказывала о своих любимых сказках, что Миша как-то и сам не заметил, как начал брать у неё книги и читать всё больше. Оказалось, что, когда ты читаешь, можно не просто смотреть со стороны на чужие приключения, как в кино, – а как будто участвовать в них, оказываясь на месте героя. Более того – читая книгу, ты как будто пишешь историю вместе с её автором, ведь каждого героя приходится создавать в своём воображении, и наверняка два разных читателя представляют его совершенно по-разному. Иногда Миша так увлекался, что начинал выдумывать, что могло случиться с героями дальше, после того, как закрыта последняя страница книги. А ещё он думал о том, как могла бы выглядеть, например, сказка о нём самом, о Теше Закроватном или о соседке Любе и квартирной Нюсе из-за Шкафа.