«персидский каштан», верно, окажется уже пронизан нитками изящной седины, он будет занимать кресло начальника отдела корреспонденции, а может, и внешних сношений, самым молодым в истории канцелярии Нового Бангора.
Только тогда в Лондоне опомнятся. Через моря и океаны полетят панические сообщения, переданные десятками аппаратов Попова, полные отчаянья и недоумения. Как мы могли отпустить его господа? Как мы могли отпустить с континента этого прекрасного специалиста, безупречного работника и квалифицированного чиновника? Какому барану пришло в голову отправить его в Полинезию? Да вы с ума сошли! Немедленно вернуть мистера Уинтерблоссома в Лондон! С извинениями! Назначить триста фунтов оклада в год! Предложить любой пост на выбор! Поставить главой лондонской канцелярии вместо этого старого гуся Пиддлза, наконец!
И тогда мистер Уинтерблоссом собственной персоной, сидя в кабинете, отделанном ореховыми панелями, погасит в пепельнице толстую сигару, устало усмехнётся и скажет…
— Вылазьте, мистер!
— Что? — встрепенулся Герти.
— Майринк. Таэ[21]. Давайте монету и ступайте себе. Канцелярия — это там, за оградой…
Парокэб, оказывается, давно остановился, едва не уткнувшись тупой мордой в живую изгородь. Герти и не заметил, как они добрались до места назначения. Всё ещё испытывая сладкое онемение, как после хорошей послеобеденной дрёмы, он выбрался из кэба. Конечно же, кэбмэн не помог ему сгрузить кладь. Тем не менее, Герти, рассчитываясь, дал ему два шиллинга вместо обещанного одного. Он надеялся, что кэбмэн искренне поблагодарит его и ощутит некоторую толику христианского раскаяния, или же просто приподнимет кепку. Это было бы добрым знаком в новой жизни мистера Уинтерблоссома.
Но кэбмэн ничего такого делать не стал. Даже не взглянув на Герти, он бросил монеты в карман, крутанул рычаги и тотчас отбыл, оставив своего пассажира глотать зловонный угольный дым. Без сомнения, человеческая справедливость, давно покинувшая суетную столицу, не свила здесь, посреди океана, себе надёжного гнезда…
Герти оглянулся в поисках того, что могло бы быть административным зданием канцелярии. Прослужив три года в лондонских клерках, он научился мгновенно определять казённые учреждения по одному лишь ему ведомым причинам. У него и вправду выработалось чутьё на этот счёт. И скорее домашняя мышь перепутала бы коробку от белого дерберширского «Стилтона[22]» со шляпной картонкой, чем Герти спутал бы учреждение Её Величества с обычным зданием. Было во всех канцеляриях что-то неуловимо-общее, вне зависимости от даты постройки и архитектурного стиля. Но оказавшись на месте, Герти ничего подобного не обнаружил.
Дома, которые его окружали, выглядели обыденными и ничем не примечательными. Край многоэтажных кирпичных глыб остался в другой части города, здесь начинались владения невысоких приземистых сооружений, выполненных в манере полувековой давности. Герти подумал о том, что Майринк похож на поле, захваченное угрюмыми гномами, окаменевшими с рассветом. Если в прочих районах Нового Бангора дома, не смущаясь обществом друг друга, норовили захватить побольше места, без церемоний отодвигая соседей, здешние выглядели чопорными и полными собственного достоинства, как джентльмены в траурных костюмах на затянувшихся и скучных похоронах.
Лишь одно здание выдавалось из общего фона. Но бросив на него короткий взгляд, Герти сразу понял, что как раз оно быть канцелярией никак не может. Выстроенное в четыре этажа из тёмно-серого камня, это здание возвышалось над прочими, но даже окажись оно ниже, всё равно подавляло бы весь окружающий архитектурный ансамбль.
Оно было возведено в духе старомодного и тяжеловесного ампира, столь же неуместного в тропическом климате Нового Бангора, как надгробная плита в летнем саду. Своим величественным уродством здание прямо-таки притягивало взгляд. «Экая же толстокожая уродина, — подумал Герти, против воли разглядывая фасад, — Не иначе, построили ещё во времена Георга Четвёртого, это как раз в духе старика. Просто удивительно, какая монументальная дрянь… Наверняка внутри очень тяжёлый и сырой воздух».
Здание и выглядело непомерно тяжёлым. Выдававшиеся из его серой туши контрфорсы навевали мысли о раздувшейся грудной клетке. Монументальный фронтон человеку с болезненным воображением показался бы замершим в воздухе лезвием огромной гильотины. Всё в этом здании было каким-то тяжёлым, ужасно старомодным и даже пугающе-равнодушным. Герти подумалось, что если бы это уродливое здание, доставшееся острову от предыдущей эпохи, и столь же мрачное, оказалось бы вдруг человеком, это был бы сгорбившийся могильщик в тяжёлом непроницаемом плаще, с лицом мёртвым и пустым.
Похороны, могильные плиты, могильщики… Герти посмеялся над своей мнительностью. Излишне живое воображение — не лучшее подспорье для ответственного молодого клерка. Нет уж, мистер Уинтерблоссом, фантазировать вам придётся на досуге. Сейчас же лучше побыстрее отыскать канцелярию и приступить к выполнению своих обязанностей.
Прохожих в этой части города практически не было, это несколько удивило Герти. Он привык к тому, что поблизости от всякого рода чиновничьих помещений всегда находится множество людей. В Майринке же, который прежде представлялся ему административным центром города, оказалось на редкость безлюдно. Ни вечно спешащих курьеров с набитыми сумками, ни степенных стариков, которые собираются обыкновенно возле всякого государственного учреждения просто чтобы поболтать в очереди, ни профессионально-равнодушных чиновников в деловых синих костюмах… И это в разгар рабочего дня, в два часа пополудни!
Может, дерзкий кэбмэн нарочно завёз его не туда? Ну разумеется, шутка вполне в его дурном вкусе. Взял, и отвёз пассажира к городскому моргу. Выкуси, мол, столичный хлыщ…
— Чёрт знает что, — пробормотал Герти себе под нос, — А шуточка-то, между прочим, обошлась мне в два шиллинга…
Тут он наконец увидел прохожего и, позабыв про всё, устремился к нему.
— Сэр! Уважаемый сэр! Минуточку!
Прохожий остановился. Был это потрёпанного вида мужчина средних лет, сразу удививший Герти своей апатичностью. Глядел он сонно и без интереса, словно весь существующий мир уже явил ему все свои чудеса, так что теперь существование в нём оставалось пустой и утомительной обязанностью.
— Слушаю вас.
— Майринк! Не подскажете, как добраться до Майринка? Похоже, негодяй кэбмэн высадил меня не в том месте. Ушлый такой малый, чтоб его…
— Майринк? Не пудрите мне мозги, вы и так в Майринке, приятель. И если этот Майринк вам не подходит, ничем не могу помочь. Другого такого района в Новом Бангоре нет.
— Вот как? Тогда, должно быть, это какое-то недоразумение. Не подскажете, где я могу найти администрацию?
— Какую ещё администрацию?
— Колониальную, конечно. Какую же ещё?
— Ну, мне-то откуда знать… Не слышал о такой.
Герти отчего-то не хотелось употреблять слово «канцелярия», он уже успел заметить, что это слово отчего-то производит на людей тяжёлое и даже гнетущее впечатление. В какой-то момент ему, человеку мнительному, даже показалось, что слово это и верно отдаёт чем-то жутковатым. Канцелярия. Есть в нём, пожалуй, что-то грозное, пугающее, как в глухом медицинском боксе, внутри которого лежат до поры невидимые хирургические инструменты.
— Мне нужно место, где сидят чиновники, — осторожно сказал Герти, — Секретари, деловоды, прочие. Понимаете?
— Так бы сразу и сказали. Это вам Канцер нужен.
— Что ещё за Канцер?
— Канцелярия, Канцер, не всё ли равно?
Герти не нашёлся, что возразить. На его памяти канцелярию так ещё не именовали. Однако он нашёл, что созвучие отдаёт чем-то жутковатым. Медицинским словечком «канцер[23]», обозначающим губительную смертоносную болезнь…
— Насколько быстро я могу до неё добраться? — спросил он.
— Примерно за половину секунды, если повернётесь. Канцелярия за вашей спиной, вот что.
Герти развернулся. И уставился прямо на фасад серого и жуткого дома, того самого, что походил на старого могильщика. Ещё одна дурацкая шутка. Поразительно, до чего колониальные города набиты доморощенными шутниками. Видимо, тропический климат как-то благотворно на них сказывается…
Герти откашлялся.
— Простите, вы… уверены? Это действительно канцелярия?
Прохожий взглянул на Герти, как на круглого дурака.
— Хотел бы я быть уверен в этом менее. Но увы, ничего не могу поделать. Она самая и есть.
— Благодарю, — сказал Герти, приподняв на дюйм шляпу, — Вы очень мне помогли.
Внутренне недоумевая, он двинулся к зданию, ощущая, как по всему телу под костюмом гуляют холодные и тревожные сквознячки. Здесь должна быть какая-то ошибка. Герти буквально кожей ощущал исходящую от здания эманацию чего-то тяжёлого, липкого и тёмного, похожего на прикосновение пальцев к клоку паутины в подвале. Не иначе, разыгралось воображение, взволнованное чередой новых событий.
Герти знал, что воображение у него излишне живое, даже болезненное, но научился сдерживать его порывы, для чего рутинные канцелярские процедуры были наилучшим средством. Здесь же, в жарком воздухе Нового Бангора, воображение, кажется, стремительно отвоёвывало позиции.
— На случай, если пригодится, ближайшая церковь, Святого Иоанна, в четырёх кварталах отсюда, — крикнул ему в спину прохожий, — Повернёте вот за тем углом и идёте дальше, там увидите.
Это несколько удивило Герти и даже заставило сбиться с шага.
— Зачем мне может понадобиться церковь?
— Ну… — тот пожал плечами, — Например, сможете поставить свечку, если выберетесь из этого здания живым.
Прохожий зашагал по своим делам, и Герти мысленно обозвал его ослом. К тому, что граждане относятся к чиновникам без излишнего почитания, он уже привык. Но на острове, судя по всему, за административным аппаратом и в самом деле укоренилась какая-то дурная слава. То-то все встреченные им люди при одном лишь упоминании канцелярии тушевались, словно он говорил о чумном карантине.