Герти ощутил, как в груди грязным бродячим котом сворачивается нехорошее чувство. Не так он представлял себе контакт с подпольным обществом угольщиков.
— У меня дело. Важное дело к мистеру Изгарю, — поспешно сказал он, начиная ощущать, что невидимый человек явно не воспринимает его как сторону дипломатических переговоров. Скорее, как заложника. Чему он сам, Гилберт Уинтерблоссом, лишь поспособствовал.
— Твоё дело уже кончилось. Токо[155]! Вперёд! И не оборачивайся.
— Конечно. Конечно, — Герти не собирался на собственной шкуре проверять, насколько прочна защита всевластного острова, тем более, когда за спиной раздался звук передергиваемого затвора. Герти слишком поздно сообразил, что затвор этот был его собственного пистолета, уже сменившего хозяина. С другой стороны, не перестрелку же он затевать собирался, спускаясь в логово угольщиков…
Человек то и дело тыкал Герти в спину чем-то твёрдым, то ли стволом пистолета, то ли просто пальцем, вынуждая сворачивать то в одну сторону, то в другую. Они перебрались по перекинутому мостку над бесформенной дырой, оставленной падением потолочной балки, миновали несколько шатких лестниц, чьи ступени неприятно поскрипывали, углубившись во внутренности Рубца на приличное расстояние.
Спутник Герти молчал. То ли не нуждался в разговорах, то ли хотел запугать Герти ещё больше. Лишь единожды он открыл рот.
— Кто ты такой?
У этого просто вопроса было слишком много ответов. И некоторые из них могли оказаться роковыми.
«Я Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, деловод».
«Я полковник Гай Норман Уизерс».
«Я Иктор Накер, лучший рыбный повар острова»
«Я служащий Канцелярии».
«Я борец с тёмными силами, победитель Сатаны»
«Я случайный гость Нового Бангора».
«Я…»
— Меня зовут Уизерс, — Герти надеялся, что конвоир не расслышит лязга его зубов за скрипом ветра, — Полковник Уизерс.
— Молодой ты, как будто, для полковника. Впрочем, плевать. Теперь уже без разницы.
Селезёнка засаднила так, точно в неё угодили футбольным мячом.
Голос угольщика звучал странно, будто бы с каким-то причудливым акцентом, растягивающим гласные и немного подвывающим в окончаниях слов. Герти такого слышать прежде не приходилось. Новозеландский? Индийский?
— Я здесь просто потому, что…
— Замолчи, — в спину снова ткнули твёрдым, — Мне плевать, кто ты и чего ищешь. Хоть сам Джон, мать его, Булль[156] собственной персоной. Какое у тебя дело к Изгарю?
Человек приблизился к спине Герти настолько близко, что тот почувствовал исходящий от него запах. Не слабый аромат ванили, как от Брейтмана, и не стойкий запах хорошего табака, как от мистера Шарпера. Это был другой запах, знакомый и немного тревожный.
— Дело в том, что мистер Изгарь в некотором роде одолжил… Скажем так, некоторая моя собственность… Кхм. Он как бы… В общем, я хочу кое-что у него спросить.
— У тебя было с ним дело?
Вопрос был задан почти безразличным тоном, но Герти расслышал слабое шипение, несвойственное для обычного человеческого голоса. Как будто шагавший позади выдыхал воздух через неплотно сомкнутые губы.
— Нет, у меня с ним дел не было. Но у одного моего знакомого…
— Заткнись.
Герти покорно заткнулся. От непривычного чужого запаха у него неприятно щекотало в носу.
Они спустились ещё на несколько пролётов по чудом уцелевшей лестнице, спускаясь в глубины развороченного фундамента, окаймлённые раздробленными бетонными плитами.
— Сюда.
Он заставил Герти протиснуться в узкую щель, безжалостно нажимая стволом пистолета на позвоночник. Герти хотел было попросить его действовать помягче, даже откашлялся, но неожиданно разглядел, где находится, и лёгкое кхеканье само собой превратилось в протяжный рудничный кашель.
Прежде здесь, должно быть, располагался подземный склад или что-то вроде того. По крайней мере, вдоль стен можно было разглядеть стеллажи, когда-то наверняка блестящие, а сейчас покрытые пятнами ржавчины, бурыми, как океанские водоросли. Неудивительно, что Герти подумал о водорослях, здесь было непривычно сыро. Как только глаза несколько привыкли к полумраку, Герти разглядел маслянистый блеск воды. Вода, судя по всему, была дождевой, скопившейся здесь за много месяцев, мутной, несвежей и зловонной. Она колыхалась в углублениях, выкопанных кем-то в земле, удивительно ровных и симметричных, каждое размером со среднего размера шкаф. Герти отчего-то вспомнились виденные когда-то на открытке купальни Хайлигендама. Разве что там были изображены элегантные эмалированные ванны, а не грязные, выкопанные в земле норы…
Но закашлялся он в тот момент, когда увидел, что эти импровизированные ванны не пусты. Там кто-то копошился, едва видимый, слышно было, как плещет вода и кто-то упоённо фыркает. На миг даже вспомнился бедняга Стиверс, обратившийся в рыбу… А потом Герти увидел людей.
Их было не меньше дюжины. Все тощие, угловатые, корчащиеся в своих ямах как грешники в адских котлах. И запах… Здесь он скопился в достаточной концентрации, чтоб в носоглотке возникла резь. Тот самый запах, что померещился Герти с того момента, когда его взяли в заложники. Запах, отголоски которого можно встретить в недорогих ресторанах, обременённых нерадивым поваром.
Запах подгоревшего мяса.
— Добро пожаловать на Пепелище, — сопровождающий сильно толкнул Герти в спину, вынуждая шагнуть на середину комнаты, — Глядите, какой сыряк к нам в гости напросился!
Люди стали выбираться из заполненных водой углублений. К немалому облегчению Герти, полумрак в подземной купальне оказался достаточно густым, чтоб милосердно сокрыть детали. Но это длилось недолго.
— Свет! — рявкнул чей-то раздражённый голос, острый, как осколки битого стекла, усеявшие пустырь вокруг Ржавого Рубца, — Какого дьявола я должен щуриться?
— Будет тебе свет, Тефра, — буркнул кто-то из темноты.
Хлёстко щёлкнул рубильник. Секундой позже комната оказалась залита неуверенным светом ламп, подслеповато мигающих под потолком. Герти показалось удивительным, как здесь могла сохраниться гальваническая проводка, тем более, в такой сырости, но как только он проморгался, мысль о ней мгновенно перестала его беспокоить.
Угольщики выбирались из своих ям. С них потоками стекала вода, грязная настолько, что тоже казалась ржавой, босые ноги шлёпали по земляному полу. Герти наконец смог их рассмотреть. И ощутил, как ужас холодной скользкой муреной скользит внутри его живота.
В полумраке их действительно можно было принять за людей. Но теперь, когда свет безжалостно обнажил их тощие тела, сорвав с них покровы темноты, иллюзия эта пропала. Это были мертвецы, которых кто-то швырнул в печь, чтобы превратить в пепел, но отчего-то передумал, не доведя дела до конца. И теперь эти полусожженные мертвецы, щурясь, прикрывая глаза, переваливаясь с ноги на ногу, приближались к Герти.
Лица их были серы, но не от недостатка солнечного света. Герти с ужасом убедился в том, что они покрыты тонким слоем копоти, как головешки, только сунутые в костёр. На их обнажённых телах выделялись ожоги, причём не зарубцевавшиеся, застарелые, а курящиеся паром, багровые, отделённые от здоровой кожи чёрными угольными контурами. Герти показалось, что он слышит звуки сжигаемой плоти. Едва слышимый треск тлеющего жира и треск палёной кожи.
Это были не просто ожоги, Герти видел в их глубине зловещее янтарное свечение. Похожим образом светятся в камине одиночные угли, не успевшие превратиться в золу. Только эти угли тлели внутри человеческих тел. Живых человеческих тел.
Когда угольщики выбрались из воды, некоторые из них скрипели зубами от боли. Получив доступ к воздуху, жгущие их угли, судя по всему, разгорелись с новой силой. Похожим огнём горели глаза, впившиеся в Герти. Столь похожим, что он ощутил липкий жар по всему телу, словно сам очутился в кольце пламени.
— Сыряк…
— Молодой ещё, ты смотри!
— Дай хоть ущипнуть его!
— Да у тебя пальцы отгорели давно, чем щипать-то будешь?
— А костюмчик ничего пошит. Мне пойдёт, пожалуй.
— Брось, Шкварка, на тебе он истлеет за час, уступи мне…
— Что смотришь, красавец, холодно тебе? Согреть, что ли?
— Смотри, мясистый какой, жир аж капать будет!
— Пасть заткни, Горелый!
— И при котелке! Прямо джентльмен! Моё почтение, мистер!
— За костюм получишь два шиллинга.
— На трон его, что тут говорить!
— Искра! Оплавок! Бросьте зубоскалить!
— Поверить не могу, что сыряк сам на Пепелище заявился…
— Интересно, он как любит, полу-прожаренный или на углях?..
— Подальше держись, слышь!
Они наступали на него, заставляя пятиться к стене, толкая друг друга локтями, ухмыляясь, гримасничая и отпуская злые уличные колкости. Они все были увечны, на каждом из них природа или злой рок оставили несмываемую отметину принадлежности к проклятой касте.
У того, что держался ближе всех, была лишь одна рука. Вместо второй на плече чернел обгоревший обломок вроде того, что остаётся на древесном стволе от ветви. Другой топтался на месте, прижимая руки к животу, меж пальцев у него курился лёгкий, едва заметный дымок. Третий стоял сгорбившись и ожесточённо тёр предплечье, словно охваченное невидимым огнём. Герти видел, как под его пальцами от кожи отделяются крохотные частички пепла, осыпающиеся на пол. Четвёртый подвывал вполголоса, прижимая руки к паху. Стоило ему хоть на мгновение убрать пальцы, там начинало шипеть, как шипит на раскалённой сковороде масло.
Были и другие. С почерневшими от копоти губами, с выкрученными от жара пальцами, с сочащимися дымом язвами по всему телу. Они все невыносимо страдали, выбравшись из воды, но не отходили от Герти, напротив, тянулись к нему. От них, ещё мокрых, валил густой пар и выглядели они как демоны, изувеченные адским пламенем. Их жуткие лики оплывали, как восковые маски, текли, сочились сукровицей, местами под ними проступали кости, посеревшие, уже начавшие превращаться в уголь от внутреннего жара. Многие судорожно кашляли, извергая из себя золу, и тёрли глаза, потерявшие