Канцелярская крыса — страница 128 из 147

Некоторое время Герти перебирал возможные вопросы. Вопросов было много, удивительно много, и Герти едва сдерживался, чтобы не выпалить какой-нибудь из них вхолостую.

Угольщик по прозвищу Изгарь похитил у командированного деловода бумажник с документами. В тот же день он передал бумажник Брейтману, организатору кражи, утаив при этом несколько визитных карточек. В тот же день они оказываются у Бангорской Гиены, приступившей к своей кровавой трапезе. Изгарь же пропадает без следа. Тут может не хватить и сотни вопросов. Какие отношения возникли между угольщиком и психопатом с ножом? Сообщники они или же палач и жертва? И как с ними оказался связан Гилберт Уинтерблоссом?..

— Как он выглядел? — тщательно выговаривая слова, спросил Герти.

Ещё одно нажатие на спусковой крючок, нарочито затянутое, перемежаемое показными приступами слабости. Под конец Герти сумел даже вспотеть, вызвав оживление среди зрителей. Впрочем, секундой позже, когда курок стукнул по пустому месту вместо капсюля, его наградили разочарованными криками.

— Хороший вопрос, — Палёный взял перерыв на несколько секунд, что-то обдумывая, — Наконец хороший вопрос, сыряк. Он выглядел… скверно.

Герти испугался, что ответ на этом будет закончен и даже приготовился спорить. Однако не пришлось. Палёный отхаркнул сгусток чёрной слюны на стену и некоторое время его молча рассматривал.

— Можешь сэкономить пулю и не спрашивать «Почему он так выглядел?», я и сам спрашивал у себя это не раз. Изгарь выглядел… не так, как обычно. Что ты о нём знаешь, сыряк? Ничего не знаешь! А я знал… Он ведь был молодым, Изгарь. Лет двадцати. Совсем мальчишка.

Герти вспомнил посеревшее лицо бродяги, выдернувшего у него бумажник. Болезненного вида кожу с раздувшимися порами, нездорового вида глаза. Чёрную копоть, вылетавшую из его лёгких при кашле. Тот, кто показался ему престарелым бродягой, на самом деле был юнцом, поражёнными смертельной болезнью, сжигающей его. Перебивать Палёного он не стал.

— Он был здесь, на том самом месте, где ты стоишь. И выглядел так, будто болезнь мгновенно перекинулась с его лёгких на мозг. И выжгла его изнутри. Он выглядел как пьяный, но ни одно виски не в силах было затуманить ему голову, даже если бы он пил бочонками. Болезнь, сжигающая нас, хитрее, чем ты думаешь. Первым делом она забирает у нас возможность бегства. Изгарь не был пьян. Но он шатался и едва находил дорогу. Он не узнавал своих братьев и выглядел так, будто едва держится на ногах. Я никогда его таким не видел. Единственное, что я знаю, его свела с ума не боль. Что-то другое. Понял, ты? Что-то другое. Я видел его глаза. «В чём дело?» — спросил я его. Похоже, он не узнал даже меня. Забормотал что-то, скорчившись и всхлипывая. Это была полная чепуха, ещё одно подтверждение тому, что наш Изгарь по какой-то причине вдруг выжил из ума. «Остров, — бормотал он, ничего кругом не видя, — С этим островом что-то не так… Плохой остров, странный остров. Бежать. Прочь. Здесь какая-то ошибка. Зачем они отправили меня сюда? Мне было так хорошо в Лондонской канцелярии, у мистера Пиккла…»

— Пиддлза, — деревянным языком произнёс Герти, — Наверно, он имел в виду мистера Пиддлза.

— Аэ. Может быть, — Палёный тряхнул головой, отчего на пол упало ещё несколько чёрных снежинок, — Он говорил много того, чего я не понимал. И прочие тоже не понимали. Дрожал от страха, всё бормотал про остров. Про то, что надо убираться отсюда, пока не поздно. Домой, в Лондон. Я пытался накормить его рыбой, но тщетно. Изгарь выглядел как… Знаешь, как выглядят люди, потерявшие направление в густом лесу?

Герти кивнул. Или ему показалось, что кивнул.

— Так вот, он выглядел как человек, который потерял сам себя. Да, вот так это выглядело. Мы попытались привести его в чувство. «Эй, Изгарь! — сказал ему я, отвесив пару пощёчин, — А ну-ка очнись, приятель! Что это с тобой?». А он посмотрел на меня. И, знаешь, мне вдруг показалось, что с ним что-то произошло. Его глаза были мутные, а тут вдруг прояснились. Точно тучи ушли с неба. Но мне совсем не понравилось то, что я увидел за ними… Он посмотрел на меня с удивлением. «Почему ты называешь меня Изгарем?» — спросил он совершенно искренне. «Потому что так тебя зовут, голова садовая!» — рассердился я. А он так посмотрел на меня, что на миг даже показалось, будто нутро у меня не горит жидким огнём… Посмотрел, и сказал: «Меня зовут не Изгарь. Меня зовут…»

Палёный замолк, хмыкнув себе под нос.

— Как? — забывшись, рявкнул Герти, — Как?!

— Ты, кажется, забыл заплатить обещанную цену за этот вопрос. Я принимаю платежи авансом.

Собственная рука показалась Герти такой же бесчувственной и тяжёлой, как и зажатый в ней револьвер. В этот раз ему не требовалось изображать душевное волнение. Должно быть, в эту секунду он выглядел как приговорённый к смерти, собственной рукой исполняющий приговор. Лицо обсыпало ледяным, липким и самым настоящим, потом.

Клац.

Палёный равнодушно кивнул, принимая плату.

— Уинтерблоссом.

— Что? — спросил Герти.

Точнее, хотел спросить. Горло дало осечку, как и револьвер, слова не прозвучало.

Уинтерблоссом. Лондонская канцелярия мистера Пиддлза. Остров.

Эти слова с грохотом сшибались друг с другом, точно исполинские каменные ядра, но высекаемых при их ударах искр не хватало для того, чтобы хоть на секунду разогнать темноту. Напротив, темнота делалась всё страшнее и глубже, он тонул в темноте, как в озере сырой нефти.

— Что? — спросил Герти, совладав с собой, — Как, он сказал, его зовут?

— Уинтерблоссом, — повторил Палёный медленно, точно пытаясь распробовать на вкус незнакомое вино, которое пока что не очень ему нравится, — Так он сказал. Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, вот как.

Герти расхохотался бы, если б был уверен, что этот смех не будет стоить ему обморока. Напряжение последних часов истощило его больше, чем десятимильная пробежка во весь опор. Положительно, климат Нового Бангора слишком плохо сказывается на его здоровье. И единственное, что в силах ему помочь — порция сырого, липкого и зловонного лондонского тумана…

Гилберт «Бангорская Гиена» Уинтерблоссом.

Судя по всему, на этом острове обитает два Герти Уинтерблоссома, один из которых ведёт утомительную жизнь клерка Канцелярии, в то время как другой шинкует людей на улицах тупым мясницким ножом. Только один из них настоящий, в самом деле прибывший из Лондона, а другой — рехнувшийся угольщик.

Изгарь не передавал никому визитных карточек. По какой-то причине он стал фальшивым доппельгангером Герти. Тем самым двойником, от которого лучше отгородиться более прочным и надёжным препятствием, чем поверхность зеркала.

— Потом он ушёл и больше уж не появлялся, — Палёный, судя по всему, был слишком поглощён собственными воспоминаниями, чтоб обратить внимание на замешательство собеседника, — Вот как. С концами пропал наш Изгарь.

Улыбка на губах Герти была немощной и слабой, как умирающая птица.

— Благодарю, — пробормотал он Палёному, бесцельно крутя в руках револьвер, — Вы очень меня выручили. Доброго вам дня и наилучших пожеланий.

Герти двинулся было к проёму, ведущему прочь из Пепелища, но угольщики не спешили освобождать ему дорогу. На Герти они глядели насупившись, как зрители, разорившиеся на билет, но не увидевшие того, за чем пришли. И что-то в их взглядах подсказало Герти, что он зря вытащил из барабана лишние патроны.

— Не спеши, сыряк, — произнёс Палёный тоном, от которого у Герти оборвалась какая-то тонкая, скручивавшаяся в душе, ниточка, — Не годится так быстро хорошую компанию покидать.

— Я полагал, мы уже решили наши разногласия, — с достоинством сказал Герти, одновременно прикидывая, в какую сторону броситься, если дело вновь дойдёт до потасовки, — И я заплатил за свои вопросы. Разве не так?

Палёный сделался задумчив. Он несколько раз выдохнул воздух из пылающей глотки, рассматривая, как дым поднимается вверх, ни дать, ни взять, рассеянный курильщик, занятый размышлениями.

— Так-то оно так. Только вот закавыка есть. Может, мозги у нас местами и прожарились, только считать мы умеем.

— И что? — с нехорошим чувством спросил Герти, чувствуя предательскую слабость в немеющих пятках.

— А то, что револьвер твой шестизарядный. И выстрелил ты шесть раз. Уж мы считали. Нехорошо как-то получается, а?

Палёный ничего не сказал, но угольщики, как и полагается своре, умели воспринимать команды без всяких слов. Сразу трое или четверо выдвинулись вперёд, отрезав Герти путь наружу. Чернеющие сажей лица по-волчьи скалились, обнажая обугленные зубы. Жуткие зубы, как у людоедов Полинезии, про которых писал Спенсер в своей брошюре. Только те нарочно натирали зубы углём, а эти…

— Назад! — крикнул Герти, выставляя перед собой револьвер, — Иначе первый, кто ко мне прикоснётся, схлопочет пулю!

Палёный не случайно был за главного на Пепелище. Властно отстранив угольщиков, он шагнул к Герти, ухмыляясь своей безобразной полурасплавленной гримасой. Которая стала только гаже, когда Герти ткнул в её направлении стволом револьвера.

— Назад! Назад, а то снесу голову!

— Стреляй, сыряк, — прошипел Палёный, мягко приближаясь, — Давай и я сыграю в твою игру. Ну же. Чего ждёшь?

Следующий его шаг оказался стремительным и быстрым. Призванным сбить уверенность, напугать, смутить. Палёный всё просчитал верно, но ошибся лишь в одном. Он не представлял, насколько Герти напуган и без того. И, наверно, даже не успел удивиться, когда палец Герти рефлекторно дёрнулся на спусковом крючке.

Для того, чтоб удивиться, у него было лишь короткая доля секунды между щелчком курка по капсюлю и огненным выхлопом, ударившим его в лицо, мгновенно превратившееся в грязное облако из сгоревшего пороха, угольной взвеси и фрагментов кости. Палёный зашатался и рухнул лицом в золу.

Герти был так потрясён этим, что даже не подумал о бегстве. Стоял и молча таращился на зажатый в руке дымящийся револьвер, пока кто-то из угольщиков не двинул его по затылку, отчего в голове появилась тягучая мягкая слабость, быстро наливающаяся темнотой, как сумерки Нового Бангора. Секундой спустя он сам уже падал в непроглядную и бездонную угольную шахту.