Угольщики готовились к празднику. Ковыляя на своих обугленных конечностях, норовивших подломиться в суставах, они стаскивали к трону всё топливо, которое могло найтись на Пепелище. Старые доски, пережившие, должно быть, гибель Ржавого Рубца, обгоревшие корневища, мелкий древесный сор, даже угольную пыль. Их энтузиазм был так велик, что, пожалуй, если бы в их распоряжении не оказалось достаточного количества топлива, многие пожертвовали бы своими собственными членами, больше похожими на полуобгоревшие поленья. Герти с мрачной усмешкой подумал о том, что это было бы примером истинно-христианской жертвенности. С другой стороны, с учётом подготовляемого торжества, кипящего вокруг трона, в этом можно было рассмотреть и языческие корни…
За приготовлениями он наблюдал из крохотной клетушки, стоящей неподалёку. Недостаточно высокая, чтобы позволить ему встать на ноги, собранная из ржавого хлама, являвшемся здесь самым распространённым материалом, она, к досаде Герти, оказалась достаточно прочна, чтоб уверенно противостоять всем его усилиям. Скорчившись в её углу, он вынужден был наблюдать за тем, как угольщики оживлённо снуют кругом, запасая топливо для праздника. Топлива набралось уже много, целая груда, достаточная для того, чтоб топить обычный камин несколько месяцев кряду, но угольщики всё не успокаивались. Хрипло смеясь, они стаскивали к трону всё новые и новые припасы. Всё, что им удавалось обнаружить в своём ржавом, пропитанном пеплом, логове.
«Они не просто хотят меня сжечь, — подумал Герти. Ужас в нём разгорался всё сильнее, чем больше дров собиралось возле трона, точно они уже питали это внутреннее, горящее в нём, пламя, — Они нарочно запасают такую груду топлива. Хотят, чтобы праздник длился как можно дольше. Они будут поддерживать пламя в троне долго, очень долго, заботливо подкармливая его щепками и углём. Достаточно долго, чтобы человек, привязанный к нему, изошёл криком до такой степени, что глотка превратится в обожжённую язву. Возможно, это будет длиться целыми днями. Много-много часов, заполненных одной лишь только болью…»
Герти пытался протестовать, потом ругаться, потом призывать на головы угольщиков всевозможные кары, включая те, что имеются в арсенале Канцелярии, но ровным счётом ничего не добился. На него попросту не обращали внимания. Все его мольбы и ругательства воспринимались оживлёнными угольщиками не внимательнее, чем воспринимается клокотание гуся, которому судьбой уготовано этим же вечером обливаться собственным жиром в печи. Слова уже ничего не могли изменить. И ничто не могло.
Идиот. Круглый идиот, сам забравшийся в печку, точно ведьма из старой сказки. Мистер Беллигейл предупреждал, что не стоит лезть к угольщикам. Муан предупреждал. Собственные инстинкты, и те предупреждали. Но вместо того, чтоб послушать их, он устремился очертя голову в самый омут, который вот-вот утащит его на глубину. Доверился ерунде, что нёс любитель ванили, явившийся из будущего. Остров хранит Гилберта Уинтерблоссома… Острову нужен Гилберт Уинтерблоссом… У острова особенные планы на Гилберта, чтоб его, Уинтерблоссома…
От злости на самого себя слюна во рту делалась едкой, как кислота из аккумулятора. Увы, разъедать железо она была не властна.
С другой стороны… Герти вновь и вновь вспоминал щёлкающий у виска револьвер.
Клац. Клац. Клац.
Разряженный револьвер, клацнувший ему в ухо ровно шесть раз. После чего превративший лицо Палёного в подобие разбитого цветочного горшка. Капсюль не сработал. Выстрела не было.
Уже в клетке Герти дрожащими пальцами вытащил из кармана оставшиеся пули. Сперва ему показалось, что их пять. Пять латунных цилиндров приятной тяжести. Но оказалось, что только четыре. Пятый был лишь пустой гильзой, слабо пахнущей жжёным порохом. Это значило, что он ошибся. На ощупь сунул в револьвер снаряжённый патрон, будучи уверен в том, что суёт стрелянную гильзу. И по какой-то причине не снёс себе голову, спустив курок шесть раз подряд.
Что это значило? Что Новый Бангор и в самом деле имеет свои планы на мистера Уинтерблоссома? Или что невидимые часы отсчитали ещё одно деление, а их минутная стрелка оказалась где-то поблизости от двенадцати, за той чертой, где заряженные револьверы стреляют лишь по собственному желанию?.. Герти отчаянно не хотелось испытывать судьбу и дальше. Стоит ли надеяться, что раскалённый трон остынет сам собой? Слишком слабая надежда.
Герти тоскливо наблюдал за тем, как растёт куча дров. С каждой новой доской его отчаянье разрасталось внутри, как раковая опухоль, от неё по всему стелу неслись метастазы, вызывающие дрожь и слабость. Ещё немного и, пожалуй, угольщикам придётся на руках нести его к трону…
Его Поджаренное Величество король Гилберт Первый.
Герти лихорадочно пытался сообразить, как выбраться из клетки. Но мозг, парализованный страхом, действовал вяло и медленно, как наглотавшийся успокоительных таблеток старик. К тому же, даже возникни в нём блестящая мысль, оперировать было бы нечем. Весь арсенал Герти, на который он не так давно возлагал надежды, оказался утрачен в силу различных причин. Трость с клинком так и осталась у Муана. Разряженный револьвер утащили угольщики. Автоматический пистолет достался Палёному вместе с осколками черепа и угольной трухой. На память о потайной кобуре с дерринжером у него самого осталось лишь саднящее ощущение на голени, следствие натёртой кожи. Впрочем, это ощущение, наверно, перестанет ему досаждать после того, как его ноги ощутят весь жар трона…
На всякий случай Герти тщательно обыскал свою одежду, перепачканную, как у бродяги и висящую клочьями, надеясь найти хотя бы позабытую портным булавку, но ровным счётом ничего не нашёл, если не считать болтавшихся в кармане патронов и собственного бумажника, чьё содержимое представляло собой несколько чистых листов, некогда бывших его командировочными документами. С таким арсеналом ему не справиться и с кухонной мышью. Патроны совершенно бесполезны без ствола, а из бумаги не изготовить ничего серьёзнее веера.
«Ты влип, Уинтерблоссом. Теперь ты по-настоящему влип. Остров долго вытаскивал тебя из неприятностей, как непоседливого ребёнка, но, видно, и ему надоело маяться с тобой. Он наигрался. И дал понять, что с него довольно».
Эту мысль, ноющую и неприятную, как несварение желудка, не удавалось выгнать из головы. И чем больше Герти размышлял об этом, тем сильнее убеждался в том, что именно так всё и обстоит.
Остров позвал его, испустив зов на особенной волне, недоступной для человеческого уха, но отчего Брейтман решил, будто Герти предначертано выполнить в Новом Бангоре какую-то миссию? Что, если он с самого начала был лишь покорной воле острова игрушкой? Остров попросту забавлялся тем, как лондонский деловод, слишком простодушный и наивный, чтобы замечать неладное, попадает в неприятности, которые сам же и обрушивает на свою голову. Как иначе объяснить то огромное количество самых невероятных и скверных историй, в которых он оказался замешан, сойдя три месяца назад с палубы «Мемфиды»?.. Остров забавлялся, вытаскивая его из лужи в совсем уже безнадёжных ситуациях, стрелки невидимых часов порхали, отмеривая тщательно выверенные порции невозможного для того, чтоб мистер Уинтерблоссом не сложил голову преждевременно. Но у всякой игрушки, будь она самой дорогой и купленной в лучшем универмаге Сити, есть существенный недостаток. Рано или поздно про неё забудут. Детям не свойственна ностальгия, они не ценят прошлого. Наигравшись с любимым плюшевым медвежонком или игрушечной яхтой, рано или поздно они оставляют своих любимцев валяться на садовых дорожках.
Быть может, остров по-своему тоже ребёнок, вынырнувший в океана небытия и слишком ветреный, чтобы иметь что-то общее с незыблемыми контурами материального мира, неумолимо зафиксированного в миллионах карт и атласов. Вздорный, легкомысленный, слишком непоседливый ребёнок, который творит то, что ему заблагорассудится и знать не знает о серьёзных взрослых вещах вроде законов физики, которые не дозволяется менять, и законах логики, сложных и скучных. Он попросту играется с часами нереальности Брейтмана, переводя стрелки как ему вздумается, и радостно смеясь, наблюдает за образовавшимся хаосом. Это ведь так по-детски… А серьёзные джентльмены из будущего ломают головы, убелённые благородными сединами, пытаясь разобраться, что тут, чёрт возьми, происходит. И никак не могут найти ответ.
Они безнадёжно забыли, как сами были детьми.
«Я игрушка, — подумал Герти, ощущая себя опустошённым, как автоматон с севшим зарядом, — Что-то вроде медведя с оторванной лапой. Мною наигрались. Всё кончено. Остаётся только предаться неутешительным размышлениям, наблюдая за тем, как песочные часы моей жизни отмеривают последние крохи песка…»
«Отличная мысль, приятель, если ты вознамерился превратиться в рождественского гуся с поджаристой кожей!»
Герти открыл глаза, точно его щёлкнули по носу. Эта вторая мысль тоже принадлежала ему, но как-то очень уж внезапно ворвалась в сознание, разметав все прочие, точно лихая шхуна, ворвавшаяся в гавань впереди прочих судов в нарушение установленной очереди.
«Смешно, — подумал Герти, пытаясь вновь обрести утраченный на миг фаталистический настрой, — Смешно и нелепо. Но, отчасти, справедливо. В конце концов, я сам…»
«Ты сам сидишь здесь, как дубина, вместо того, чтобы соображать, нельзя ли сделать ноги из этой клетки для канареек!»
Эта мысль… Герти чуть не прикусил язык. Эта мысль принадлежала ему, но была какой-то… другой. Отличной от прочих. В противовес уставшим и вялым, как течение в заболоченной реке, мыслям деловода Гилберта Уинтерблоссома, эта мысль казалась удивительно энергичной и сильной. Она безжалостно разрушила все предыдущие построения, на миг образовав в голове Герти сверкающий хаос.
«Крайняя степень душевного истощения, — безрадостно отметил он, — Смятение мыслей. Мне приходилось слышать, что многие приговорённые к смерти перед казнью напротив испытывали подъём интеллекта и душевное спокойствие. Что ж, я, видимо, не из их числа…»