«Заткнись. Значит, хочешь узнать, кто я? Меня зовут Гай Норман Уизерс, я полковник британской армии. Сорока шести лет, холост, родился в Колчестере, что в графстве Эссекс…»
«Кажется, вы стали известны далеко за пределами Эссекса», — заметил Герти, не удержавшись.
«Меня изрядно поносило по миру, — без особого энтузиазма согласился полковник, — Причём не по самым приветливым и спокойным его уголкам. Так уж сложилось, что всю жизнь меня тянуло туда, куда нормальных людей не заманишь даже генеральскими погонами. Если где-нибудь в Западной Африке, в тысяче миль от цивилизации, обнаруживалась дыра, в которой пресной воды не найти даже за золото, где солнце выжигает всё живое, окрестности кишат ядовитыми гадами, а туземцы используют в качестве валюты уши бледнокожих, судьба непременно складывалась так, что я оказывался там в течение недели».
«Беспокойная у вас, должно быть, жизнь».
«И, уверяю, я бы не променял её на жизнь кабинетной крысы, — не слишком вежливо отозвался полковник, — Да, судьба порядком потрепала меня, но я вроде бродячего пса, который побывал в большем количестве потасовок, чем имеется родинок на заднице королевы Елизаветы. Никак не мог остепениться. То отправлялся подавлять бунты на плантациях, то собирал экспедицию в Анды, то подписывал контракт с Королевским географическим обществом на поиски экспедиции Франклина… Беспокойные были времена, не буду спорить. Но знаешь, Уинтерблоссом, даже кусок чёрствой маисовой лепёшки, запитый затхлой трюмной водой, кажется сладким, когда понимаешь, какой ценой его добыл. Но тебе не понять. Жидкая кровь, другое поколение. Вам бы лишь пачкать бумагу, сочиняя меморандумы и формуляры. Иногда я с ужасом думаю, что ждёт Британию, когда подобные вам начнут заводить повсеместно свои правила. Из нации дерзких исследователей и отважных покорителей мы сделаемся подобием разваренной овсяной каши, размазанной по глобусу!..»
«Ближе к делу, полковник, — пробормотал уязвлено Герти, — Как вы оказались у меня в голове?»
Полковник Уизерс печально усмехнулся. Герти отчего-то ощутил это, причём в мелочах, вплоть до морщин на лице полковника, опалённом светом тропического солнца, обожжённом морозами и выдубленном тысячью разных ветров. Кажется, морщины были единственным способом, которым это лицо было способно выражать чувства.
«Дело в том, что я имею сомнительную честь именоваться единственным в мире победителем Нового Бангора. И, раз на то пошло, единственным его пленником».
«Мы все тут пленники, — заметил Герти, — Остров не спрашивает, он просто зовёт. И сопротивляться этому зову невозможно. Поверьте, я знаю, что такое быть приговорённым к заточению здесь, я живу в Новом Бангоре уже несколько месяцев!»
«Зов!.. В своё время я отдал бы правую руку по локоть за то, чтоб услышать его! Увы, единственное, что мне приходилось слышать в океане, это зов ищущих друг друга китов и крики чаек. Я никогда не слышал зова Нового Бангора, хотя и представляю, как он звучит».
«Так вы не слышали зова?», — удивился Герти.
«Остров не звал меня. Мне даже кажется, он меня боялся. Опасался, что я вырву все его мерзкие тайны наружу, стоит мне пришвартоваться у берега».
«Боялся? Хотите сказать…»
«Да, — с испугавшей Герти убеждённостью произнёс полковник, — Он живой. Он чувствует. Он мыслит. Он существует».
Для того, чтобы задать следующий вопрос, Герти понадобилось не меньше мужества, чем для того, чтоб взглянуть на готовящийся к обряду трон, уже очищенный от копоти и блестящий.
«Что такое Новый Бангор?»
Ему показалось, что полковник посмотрел на него с необъяснимым сочувствием. Как человек, который единожды увидел брезжащий рассвет на того, кто всю свою жизнь прожил под землёй в вечном мраке.
«Не знаю, — сказал он непривычно тихо, — И иногда кажется, что не хочу знать. Иногда мне кажется, что я не смогу этого понять, даже если буду размышлять целую вечность. Это… У меня нет ни названий, которые могли бы пригодиться, ни понятий, чтобы обозначить хоть часть его сущности. Это просто нечто, что существует возле нас. Ужасная формулировка, верно? Извини, я больше привык управляться с винчестером или багром, чем с пером… Может, тебе представиться возможность составить более стройное и изящное описание. Но это то, как я чувствую. Что-то, что существует возле нас».
«Что оно из себя представляет? — жадно спросил Герти, — Какое оно?»
Полковник молча покачал головой.
«Не знаю. Оно такое, каким мы его видим, а ведь человеческий глаз — весьма примитивный оптический прибор. А уж то, к чему он крепится, и подавно нельзя назвать надёжным инструментом… Кто-то назовёт его божеством, кто-то иным измерением, существующим в ветре квантовой энергии, но в противофазе с нашим собственным. Кто-то найдёт мистическую составляющую или что-нибудь ещё в этом духе… Для меня это что-то сродни Левиафану».
«Простите?» — вырвалось у Герти.
«Левиафан, — повторил полковник, — Древнее библейское чудовище, живущее в толще вод. Слишком большое и слишком древнее, чтобы существовать с человеком бок о бок, но слишком могущественное, чтобы попросту раствориться в эфире. Иногда, тёмными ночами, Левиафан всплывает к самой поверхности, чтоб поплескаться в волнах. Именно в такие моменты мы его и замечаем, но всё, что нам доступно — описать плеск воды под огромным плавником или отражение света его глаз в воде. У нас нет категорий, пригодных для того, чтобы судить о его истинном размере или устройстве, как у пигмеев тропических лесов нет логарифмических линеек или несгораемых шкафов. Когда-нибудь, возможно, у нас появится что-то подобное, но тех времён, по всей видимости, не увидим ни ты, ни я, ни сама Британская Империя…»
«Я думал, вы плохо разбираетесь в философии», — пробормотал Герти, немного ошарашенный подобным видением.
«Истинный джентльмен должен разбираться во всём, — наставительно произнёс полковник, отрешившись от своего задумчивого тона, — В том, как потрошить медведя и в том, как строить железные дороги, в том, как оберегать от холода порох и в том, какой рукой держать вилочку для трюфелей на приёме у герцогини…»
«Умоляю, ближе к сути!»
Полковник усмехнулся.
«Жжение в пятках, Уинтерблоссом? Ты сам хотел услышать историю целиком. Впрочем, сама история, если выкинуть из неё требуху и чешую, не столь уж и длинна. По собственной самонадеянности я вздумал бросить вызов Левиафану. Охваченный гордыней, как другой безумный охотник, старик Ахав[162], я стал разыскивать Новый Бангор. Я не собирался сидеть и ждать зова. Левиафан был слишком хитёр и опытен, чтобы звать меня. Я сам искал его».
«Но откуда вы знали, что он существует? Этого острова нет ни на одной карте!»
«Карты это лишь бумага, годящаяся на самокрутки. Он любит плескаться в волнах, понимаешь? Его можно увидеть, но только краем глаза, по изменившемуся рисунку волн… Но для этого надо быть достаточно безумным человеком, несущимся на всех парусах и давно выпустившим из рук шкоты[163]. Видимо, я таким и был. Я разглядел не сам Новый Бангор, но его отблески, изменившиеся волны, оставленные им в материи бытия. Даже не знаю, как это началось. Отдельные слухи, рассказы, оговорки, помарки в старых бортовых журналах… Я просто ощутил его присутствие, как старый китобой ощущает присутствие огромного нарвала под своим шлюпом. Только вот гарпун для такого дела нужен потяжелее… Я почувствовал остров. Взял его след. И отправился на охоту. Безумие, верно? Кому ещё придёт в голову охотиться на остров, да ещё тот, которого не существует в природе? Это ведь то же самое, что охотится на гору!..»
«Вы были весьма… увлечённым человеком».
Полковник издал скрипучий смешок.
«Это ещё слабо сказано. Я буквально помешался на этом проклятом острове. Я знал, что он существует, хотя он не был описан ни одним капитаном и ни одним лоцманом. Я искал его двенадцать лет, Уинтерблоссом. Разговаривал со странными людьми в портовых пабах, которые после пинты шотландского горького несли вздор про морскую деву с Фиджи[164] и гигантскую ремору[165], удерживавшую корабль под полными парами. Я собирал показания людей, которые человеку думающему и отдающему себе отчёт, показались бы несвязанными галлюцинациями. Я по крохам восстанавливал истории отдельных судов и их экипажей. Остров был там. Я знал. Мой Левиафан плавал на любых широтах и глубинах, но всегда оставался в одном и том же месте. Проблема была в том, что место это располагалось там, куда трудно добраться на парусах, вёслах или угле».
«А вы не пытались искать остров собственноручно?»
Полковник расхохотался.
«Не пытался ли я? Мальчик мой, я провёл несколько лет, рыская по Полинезии во всех направлениях, как морская вошь по спине морской собаки. Я знал наизусть каждый остров крупнее двух футов в диаметре и, будь у меня шлюпка с вёслами, способен был бы на ощупь дойти от Марианских островов до Самоа даже после ящика рома!»
«И вы всё-таки его нашли», — констатировал Герти.
«Нашёл. Поэтому я и говорю, что являюсь единственным в мире победителем Нового Бангора. Я нашёл своего белого кита, своего Левиафана. Впрочем, учитывая, что я уже несколько месяцев болтаюсь у него в брюхе, это он меня нашёл. Видимо, он в какой-то момент разглядел мою страсть. И… Не знаю, что это было. Быть может, наказание за излишнюю дерзость в попытке настичь то, по сравнению с чем человек не значительнее планктона. Или, напротив, высочайшая награда из тех, что остров может предложить. Не знаю. Последнее, что я помню, сильнейший туман, окруживший мою шхуну „Гарпун“ в районе двадцать четвёртого градуса северной широты… Я попытался кликнуть вахтенного, но не смог. И провалился в забытьё. А когда очнулся… — полковник вновь усмехнулся своим лишённым мелодичности смешком, похожим на скрип старого матросского сундука,