Канцелярская крыса — страница 133 из 147

Когда до трона оставалось два шага, кто-то из шеренги угольщиков вышел вперёд, встав у него на пути. Герти не сразу узнал его. Отчасти в этом виновата была муть, повисшая у него перед глазами, застилавшая зрение облаком пепла.

— Нду чч-ч-тдо, сыдяк, г-г-готов погредь св-в-ввою задницу?

Это был Палёный, но выглядел он так, что Герти ощутил нестерпимое жжение в пищеводе, как если бы хватанул одним глотком целый стакан хвалёного неразбавленного ямайского рома. Револьверная пуля, угодившая ему в лицо, не убила угольщика, лишь раздробила кости его черепа, вышибив нос и изувечив то, что осталось. Кто-то потратил немало сил, собирая обугленные черепки воедино и соединяя их при помощи проволоки и кровельных скоб. Но, несмотря на все усилия безвестного мастера, это более не выглядело как человеческая голова, скорее, как разбитая головоломка, куски которой едва держатся воедино.

Неровные пластины черепа дребезжали всякий раз, когда Палёный открывал рот, связывающий их проволочный каркас вибрировал, что придавало голосу угольщика диковинный акцент. Кое-где с костей свисали лохмотья кожи, опалённые пороховой вспышкой и похожие на старые отслаивающиеся обои. Вместо носа чернел провал размером с кулак, обнажающий тонкие перегородки носоглотки, похожие на истончившиеся перегородки внутри грецкого ореха. Один глаз перекосился в глазнице и лишился века, налитый кровью, он походил на какую-то жуткую ягоду, втиснутую в череп. Второй смотрел без всякого выражения, но Герти в его взгляде померещилось нечто такое, по сравнению с чем даже вечность на раскалённом троне могла показаться мелочью.

Палёный, плотоядно глядя на Герти, стискивал костлявую руку на рукояти пистолета, торчавшего за поясом. Было видно, что больше всего на свете ему сейчас хочется уставить ствол пистолета Герти между глаз и спустить курок. Его буквально трясло от злости, наверно, впервые в жизни даже сильнее, чем от боли. Но он знал, что тем самым испортит себе основное удовольствие и держался изо всех сил, как гурмэ сдерживается, чтобы не закусить в привокзальном буфете, испортив, тем самым, аппетит перед роскошным ужином, ожидающим его дома.

— Ког-г-ггда ты пдопечешься, я буду отгрызадь от дебя кусоч-ч-чччки, — его голос шипел, квакал и дребезжал, обжигая щёку Герти, — Вкусдые кусоч-ч-чки жареной плоди. Я с-с-сссъем её без подливки…

Жар в недрах его тела трещал, в открытом рту трепетали отблески пламени, сжигающие его утробу. Герти стоило большого труда не отшатнуться в сторону, ощущая смрад, доносящийся от Палёного. Смрад живого крематория, заключённого в человеческую оболочку, уже распадающуюся, но всё же удерживаемую какой-то злой силой. Ещё один каприз несуществующего города. Ещё одно порождение существа, которое экспериментировало с человеческой сущностью, извращая её самыми страшными методами. Ещё одно истинное дитя Нового Бангора, который всегда останется для Герти чем-то чужим, противоестественным и непонятным.

— Я сяду сам, — спокойно сказал Герти, когда к нему потянулись обожжённые руки. Показное спокойствие далось ему ценой неимоверного напряжения нервов, дребезжащих под кожей, как шатуны разношенного механизма, — Но разве мне не полагается последнее желание?

— Чего? — толкавший его в спину угольщик нахмурился, отчего обгоревший кусок брови почти закрыл его глаз.

— Даже французы дают приговорённым право на последнее желание.

Палёный зарычал. Это выглядело жутко — связанные проволокой фрагменты его черепа задребезжали, угрожая рассыпаться.

— Чч-чччто ды хочч-ч-ччшь?

Очень тяжело принять беспечную позу, когда твои ноги тяжелы, как пушечные ядра, а желудок от страха прилипает к позвоночнику. Но Герти это удалось, хоть и не без труда. Удалась и насмешливая улыбка, раздражавшая рокочущую публику своей бледностью.

— В другой ситуации я бы попросил бокал хорошего коньяка. Но боюсь, что здесь его раздобыть будет непросто… Но хоть выкурить папиросу я могу?

Все взгляды обратились к Палёному. Поразмыслив, тот внезапно улыбнулся, отчего с его обнажённой челюсти со звоном соскочила медная скоба.

— Этт-тто уж забдосто. Побадуйся д-д-ддымком… П-п-ппапиросу дадь?

— Имеется, — легко сказал Герти, надеясь, что его собственные зубы не звенят друг о друга.

Из кармана перепачканного и разорванного пиджака он бережно достал свёрнутую из обычного листа папиросу. Неумело обмял гильзу, стараясь не держать её вертикально. Удивительно, но в этот момент пальцы его отчего-то перестали дрожать. Но он был слишком измучен ожиданием и страхом, чтоб этим обрадоваться. Мысли смешались в кучу и дрожали мышиными хвостами. Как жаль, что рядом нет полковника, его твёрдая рука здесь пригодилась бы как нельзя кстати.

— Ну, чего стоишь? — рявкнул кто-то из угольщиков, раздражённый затянувшийся паузой, — Или тебе огня дать, сыряк?

— Спасибо, у меня есть, — пробормотал Герти, набирая полную грудь воздуха.

Никто не понял, почему он подносит к губам так и незажженную папиросу. Быть может, понял Палёный, он всегда был сообразительнее своих обгоревших собратьев, но понял слишком поздно, когда поделать уже ничего не мог.

Направив папиросу в лицо Палёному, Герти дунул в бумажную гильзу. Так сильно, как только мог, так, что даже лёгкие, казалось, затрещали подобно старым джутовым мешкам…

В уцелевшем глазе угольщика полыхнуло удивление. А мгновением позже полыхнул он сам, когда в недрах его черепа раскрылся и вырос трепещущий огненный цветок. Ему потребовалось несколько секунд, чтоб испепелить всё ещё висящие на костях обрывки плоти, а вслед за этим лопнул мгновенно вскипевший глаз. Палёный утробно завыл, схватившись руками за череп, который остервенело обнажало бьющееся в нём оранжевое пламя.

Полковник был прав. Температуры тлеющих тканей в глотке Палёного было достаточно, чтобы воспламенить гранулы пороха, высыпанные из револьверных патронов. Даже с излишком. Судя по всему, порох послужил катализатором для процесса горения, много лет тянувшегося в тканях, и пробудил его аппетит.

Огонь выплеснулся наружу, жадно пожирая всё то, что прежде лишь пробовал на вкус. Палёный выл, когда пламя пожирало остатки его языка и выл до тех пор, пока его череп не превратился в подобие китайского фонарика с изломанным абажуром, внутри которого бесновалось пламя.

Герти едва не опалил собственное лицо, когда приблизился к извивающемуся человеку, чья гоолова постепенно превращалась в шипящий факел, чтобы вытащить у него из-за пояса пистолет. Ребристая рукоять показалась ужасно неудобной, а мушка зацепилась за ремень Палёного, оттого ему не сразу удалось вытащить оружие. Герти спасло только то, что угольщики несколько секунд, как зачарованные, наблюдали за бьющимся пламенем, которое ещё недавно было человеком. Но это не могло долго продолжаться. И не продолжалось.

— Режь паскуду! — взвыл один из тех угольщиков, что стояли ближе к трону, — На ножи!

Герти торопливо выстрелил, вскинув руку с пистолетом. Из-за того, что рука у него дёргалась, а спуск был тугим, пуля ударила угольщика не в лоб, а в подбородок. Но хватило и этого. Вниз посыпались чёрные и белые осколки кости, угольщик всхлипнул и повалился на пол.

К Герти уже тянулись другие руки. Жадные, с обнажёнными, выпирающими костями, покрытые коркой ожогов и золы, они уже не походили на руки, скорее, на конечности каких-то чудовищ.

Какой-то жуткий тип, кожа на лице которого оплавилась и прилипла к черепу, схватил Герти за руку и тряхнул, пытаясь вырвать пистолет, но заработал дырку меж рёбер, откуда потянулся дымный хвост, завопил, и отскочил в сторону. Другой, чьи руки напоминали обожжённые ветви дерева, впился Герти в грудь. Выстрел снёс ему часть макушки, обнажив серую от пепла иссохшую губку.

Окружённый со всех сторон огнём, кашляя от дыма и почти не разбирая ничего вокруг из-за облаков пепла, Герти продолжал стрелять. В тянущиеся к нему руки, в лица, что угадывались за ними, в изувеченные и чадящие тела. Кому-то пуля попала в глаз, образовавшееся отверстие полыхнуло огнём, вышибив наружу тлеющие влажные куски плоти. Кто-то, хрипло визжа, пытался пристроить обратно отстреленное плечо, рассыпающееся жирным пеплом. Кто-то проклинал всё на свете, катаясь на земле и пытаясь сбить пламя…

При всей своей ярости, горевшей в них вечным огнём, угольщики не способны были слаженно действовать без вожака, но вожак, превратившийся в прилипшее к стене дёргающееся чучело в лохмотьях горящей одежды, уже ничем не мог им помочь. Они рычали, выли, сталкивались друг с другом, испуганные шипением и треском горящей кожи, их оглушали выстрелы и слепило пламя.

Поняв, что огонь, вырывающийся из пистолета Герти, хоть и бьёт вслепую, жжёт весьма болезненно, угольщики бросились врассыпную. Отталкивая друг друга и рыча нечленораздельные проклятья, обитатели Пепелища забивались в щели и выскакивали прочь, рассыпая тлеющие искры и подволакивая ноги. Один за другим они исчезали в темноте, оставляя после себя лишь запах палёной плоти.

Герти продолжал стрелять до тех пор, пока пистолет сам собой не замолчал, оставив в ушах звенящий гул. Не оттого, что хотел внушить убегающим угольщикам ужас, просто палец заклинило судорогой на спусковом крючке. К тому моменту, когда ему удалось разжать кулак и выронить оружие в золу, Пепелище было уже покинуто. Лишь трещал в углу остов Палёного, сделавшийся похожим на ворох осенних веток. Расколотый череп ухмылялся Герти, темнея на глазах и медленно рассыпаясь.

Всё ещё оглушённый, чувствующий себя одновременно и смертельно пьяным и истощённым Герти машинально попытался оттереть испачканные в пепле ладони. Тщетно, гарь въелась в них так основательно, что едва ли помогло бы и дегтярное мыло. Не кровь, всего лишь пепел. Но Герти делалось дурно, когда он видел собственные ладони, запятнанные серым. Во рту он до сих пор ощущал едко-кислый привкус пороха.

«Полковник был бы доволен, — подумал он отстранённо, всё ещё шатаясь и тщетно пытаясь сообразить, в какой стороне лежит выход, — Интересно, сколько времени у меня уйдёт, чтоб выбраться отсюда?..»