Канцелярская крыса — страница 138 из 147

Вблизи причальная вышка оказалась массивным сооружением, металлическим и узким, неприятно походящий на огромный трёхгранный стилет, который установили вертикально в попытке проткнуть небо. Оно было снабжено металлической лестницей, и только взявшись за холодную перекладину пальцами, Герти понял, что взбираться предстоит весьма высоко.

— Смелее! — бросил он сам себе, пытаясь зажать зубами выскальзывающую трость.

Он стал карабкаться наверх, подтягивая уставшее тело, кажущееся то невесомым, как раздуваемый ветром полотняный мешок, то неподъёмным, как набитый отсыревшим сеном тюк. Перед глазами мелькали отполированные тысячей рук перекладины, удивительно ребристые и неудобные. Герти оставалось смотреть лишь на них. Глядеть вниз было страшно, там темнела стремительно удаляющаяся земля, мокрая, но кажущаяся теперь удивительно надёжной и родной. Глядеть вверх было ещё труднее. Там колыхалась туша «Графа Дерби», из этой перспективы напоминавшая уже не регбийный мяч, а приспущенную медицинскую спринцовку. С мачтой её соединяло лишь два каната, тянущиеся из открытого проёма двери. Где-то там, как знал Герти, должна была располагаться швартовочная площадка с дежурным офицером…

О том, что дежурного там не окажется, он понял слишком поздно, когда протянутая рука вместо сколького ребристого железа ухватила что-то мягкое и податливое, что-то, что Герти непременно заметил бы раньше, если бы смотрел вверх.

Это был рукав форменного кителя, чёрного или тёмно-синего, в освещении кипящих вокруг голубых молний различить было сложно. Китель болтался на лестнице не сам по себе. Обнаружив то, на что он был натянут, Герти вскрикнул от ужаса и едва не сорвался со скользкой лестницы. Последнее могло оказаться роковым — под ним уже находилось не меньше двадцати футов пустоты, пронизанной лишь тугими струями дождя.

Он знал, что остров не позволит ему умереть, тем более, столь глупым способом, но человеческое сердце имеет свойство неприятно сжиматься всякий раз, когда ощущает опасность. Рефлекторно Герти приник к мокрой стальной лестнице так, что затрещали рёбра. Ему потребовалось несколько судорожных вздохов, чтобы заставить себя вновь взглянуть на то, что преграждало путь.

Это был человек, по всей видимости, служащий с «Графа Дерби», быть может, сам дежурный офицер. Запутавшись в фермах причальной вышки, он болтался на ней как тряпичная кукла, безвольно вытянув руки и равнодушно глядя вниз. Высота уже не могла его испугать, как не могло испугать и ничто иное. Поверх кадыка, торчащего из форменного воротника, виднелась ярко-алая борозда, столь неаккуратная и разлохмаченная, словно её оставило не лезвие, а грубый иззубренный лемех плуга. Но Герти знал, что это был нож. Большой, давно не точённый, кухонный нож. Кто-то перерезал им офицеру шею, прежде чем вышвырнуть из гондолы дирижабля.

Глядя в мёртвое мокрое лицо, глаза которого сделались невыразительными и тусклыми, Герти пытался заставить себя дышать размеренно. Бангорская Гиена — хищник, но она не в силах причинить ему вред. Остров защищает Гилберта Уинтерблоссома от любой опасности и надёжнее, чем если бы заключил с ним письменный контракт.

— Извини, приятель, но мне надо именно туда, — пробормотал Герти.

Его зубы сжимали трость, но он был уверен, что офицер и так его понял. По крайней мере, его раскачивающиеся на ветру руки ни разу не задели Герти, пока тот карабкался мимо мертвеца.

Страшнее всего оказалось на вершине причальной мачты. Несмотря на свою массивность, ходила ходуном и жутким образом вибрировала, отчего у Герти возникло ощущение, что он забрался не на металлическую конструкцию, а на старую сухую яблоню. Защищал его остров или нет, а в низу живота начинали копошиться ледяные муравьи всякий раз, когда порыв ветра заставлял причальную вышку скрипеть от напряжения. Если сейчас эта стальная спица, пронзившая небо, подломится…

Герти почувствовал дурноту, едва ли взявшись за причальный конец. Намертво примотанный к подобию портовой швартовочной тумбы, он был толщиной с мужскую руку, при этом то провисал, то натягивался до звона подобно струне скрипки за мгновение до того, как лопнуть.

«Меня ждут, — напомнил себе Герти, не в силах сделать последний шаг и, точно загипнотизированный, рассматривающий ревущую бездну под ногами, — В этом болтающемся на ветру шаре, вот-вот готовом оторваться от земли, сейчас сидит до смерти перепуганный и несчастный человек. И я — то единственное, что может его спасти. Между нами пропасть, но я — то, что должно стать таким же канатом, перекинутым над пропастью…»

Слова утешали душу, вот только не могли уменьшить дрожь в пальцах, сделавшихся скрюченными, как птичьи когти. Чтобы зацепиться ими за канат, Герти потратил неоправданно много времени. Но ещё страшнее, чем смотреть вниз, было смотреть в небо. Молнии расцветали так близко, что, казалось, царапали затылок.

— Я иду, — пробормотал Герти, обхватывая прыгающий канат, который теперь казался тончайшей ниточкой, натянутой в небесах, — Подожди меня, Уинтерблоссом… Ещё минуту… Я спасу тебя. Спасу нас обоих.

Он знал, что будет дальше, словно в какой-то миг в его тело, как в тело Питерсона, вселился всеведающий дух из будущего. Он переберётся на борт «Графа Дерби» целым и невредимым. И протянет руку тому, кого прозвали Бангорской Гиеной, несчастному узнику не только проклятого острова, но и собственной изувеченной души.

«Он убийца, — зло бросил бесплотный голос, столь едкий, что сделался похож на голос полковника Уизерса, — Он кромсал людей ножом и устраивал из их внутренностей экспонаты! Ты ждёшь, что лишь увидев тебя, он раскается, а по его щеке пробежит слеза искреннего раскаяния, как в дешёвом чтиве?»

Источником этого голоса, как знал Герти, был не полковник. А его собственный страх. Тот самый страх, что обустроил себе крысиное гнездо в его душе с первого дня пребывания на острове. Тот страх, который всё время был его главным врагом, искусно притворяясь то благоразумием, то осторожностью. Он и был настоящим чудовищем, которое, благодаря безумным часам Нового Бангора, обрело способность материализоваться, воплотившись в несчастном угольщике. Его собственный страх вырвался на свободу в жутком обличье ночного мясника. Но Герти не понадобится револьвер, чтобы справиться с ним.

«Вперёд, — приказал он себе, чувствуя, как сердце то медлит с ударом, то, напротив, заходится в лихорадочном стуке, — Вперёд, Гилберт Уинтерблоссом, канцелярская крыса! Тянись!»

Он и сам не заметил, как оказался на середине провисшего каната, впившись в него руками и ногами. Должно быть, сознание милосердно обрезало самые страшные мгновения. Герти поспешно полз, сдирая ногти о просмолённые пеньковые волокна и помогая себе ногами. Наполненная струями воды бездна под ним казалась глубже самого Ада. Что случится, если его руки разожмутся? Позволит ли остров болтаться своему протеже в воздухе? Или опустит на землю совершенно целым и без единого синяка? Герсти стиснул зубы так, что едва не перекусил трость. Менее всего на свете ему хотелось узнать это. Если бы не уверенность в собственной неуязвимости, он бы в жизни не забрался на причальную вышку, не говоря уже о том, чтоб встретится со своим страшным отражением лицом к лицу.

«Вперёд! Ух!.. Вперёд, слюнтяй! Вперёд, конторская промокашка! Будь ловок, как крыса! Будь хитёр, как крыса… Ох… Впе…»

Когда Герти, протянув руку, прикоснулся к шероховатым заклёпкам порога, он чувствовал себя так, будто несколько лет провёл в качестве камешка огромной погремушки. Несколько футов прогулки над бездной вымотали его настолько, что несколько секунд он потратил только для того, чтоб вспомнить, как работают его пальцы, и вцепиться ими в поручень.

Внутрь «Графа Дерби» он скорее ввалился, чем вошёл — ноги совершенно перестали держать, а в мышцах осталось не больше силы, чем в лапах варёной курицы из бульона. Если бы не поручни, в которые мёртвой хваткой впились руки, Герти, скорее всего, рухнул бы прямо на швартовочной площадке.

Удивительно, он почти не ощущал того, что впервые в жизни находится на воздушном судне. Пол под ногами подрагивал, как у идущего полным ходом поезда, временами взбрыкивая и отбрасывая Герти к стене, но не спешил встать вертикально и опрокинуть его.

«Встанет, — подумал Герти, ощупывая себя дрожащими руками, — Непременно встанет, как только в этот летающий баллон с водородом угодит первая молния… Возможно, ты даже успеешь это заметить, прежде чем „Граф Дерби“ превратится в исполинский, подвешенный между землёй и небом, факел…»

На швартовочной площадке не было ни души. Торчала лишь одинокая тумба с хитрыми фиксирующими устройствами, на которую были намотаны тросы. Из всех тросов уцелел лишь один, тот самый, по которому полз Герти. Все остальные обратились в бесформенные измочаленные огрызки. Кто-то перерезал их, один за другим, причём, судя по количеству отметок, времени на это ушло немало.

Бангорская Гиена здесь. Возможно, устав терзать тросы, ушла за более удобным инструментом. Герти показалось, что он ощущает её запах, тревожный и страшный запах дикого зверя сродни тому, что царит в вольерах лондонского зоопарка, вонь испражнений, шерсти, гниющей пищи и разложения. Герти с содроганием увидел алую капель, щедро усеявшую бронзовый порог. Но Гиена явилась сюда не пировать. Её привёл страх.

Герти, с удовольствием выпустив трость из онемевших от напряжения челюстей, заглянул в центральный коридор гондолы, тянущийся от швартовочной площадки. Если на площадке горели гальванические лампы, то коридор оказался погружён в кромешную темноту, лишь поблёскивали в свете молний по обеим его сторонам никелированные ручки дверей. Судя по всему, это был отсек второго класса, разделённый на небольшие комфортабельные купе, примыкающие к общему коридору. Когда-то здесь наверняка было уютно. Звучали оживлённые женские голоса и благодушные смешки джентльменов, дети липли к иллюминаторам, расплющивая носы, чтоб посмотреть на медленно уходящий вниз город, стюарды с шипением откупоривали вина…