— Помочь, — выдохнул Герти, но так слабо, как если бы с его губ слетело дыхание умирающего старика, — Только помочь…
— Ты самозванец. Почему ты называешь себя Уинтерблоссомом?
— Я и есть Уинтерблоссом.
— Ложь! — рука Гиены с хрустом врезалась в деревянную обшивку коридора, вспоров её, как лезвие топора вспарывает трухлявую кору, — Не смей присваивать моё имя. Не смей присваивать мою жизнь. Ты не Уинтерблоссом. Ты лжец. Ты вор.
Человек, которого называли Бангорской Гиеной, пошатывался, как пьяный, но Герти отчего-то знал, что это ни в малейшей мере не скажется на его скорости в тот миг, когда он устремится на свою добычу. Гиене хватит одного прыжка. Гиена тяжела переступала ногами, плечи её обвисли, руки, суставы которых казались распухшими, едва не волочились по земле. В одной из них, той самой, что разорвала деревянную обшивку, Герти заметил холодный, как январская льдинка, отсвет металла. Нож.
— Всё не так, как вы думаете, — Герти медленно пятился, выставив вперёд руки, зажатая в них трость уже не казалась весомым оружием, — Я могу объяснить… Случилось в некотором роде дьявольское совпадение… Я не виноват… Это всё остров…
— Ложь! — рявкнула Гиена, тяжело надвигаясь на него, — Ты всего лишь двойник. Мерзкий, коварный, дьявольский двойник. Моё жалкое подобие. Ты украл мою жизнь. Ты украл моё лицо. Ты украл моё имя.
Герти попытался запротестовать, но слова лишь булькали в горле.
— Я… Позвольте… Мне…
— Я — Герти Уинтерблоссом. Единственный на земле Герти Уинтерблоссом! — зола изо рта Гиены тяжёлыми хлопьями оседала на пол, тая в темноте, — Не думай, что я ничего не знаю. Я всё понял. Ты двойник, фальшивка. Видимость. Дрянь, напялившая мою шкуру. Но тебе не получить меня. Нет.
Герти попытался выхватить из трости спрятанный клинок. Но Гиена успела быстрее. Она рванулась вперёд, ударив Герти невероятно тяжёлым плечом в живот и отшвырнув. Трость с полуобнажённым лезвием прыгнула в сторону и упала на пол. Герти уцепился рукой за дверной проём и только потому остался на ногах. От страха и боли он ослабел настолько, что даже если бы сумел удержать в руках клинок, не смог бы заколоть и кролика. Гиена, сладострастно сопя, надвигалась на него, неумолимая, как довлеющий над островом рок.
— Послушайте… — говорить было больно, но необходимо. И Герти говорил, отчаянно надеясь, что его слова, ударив в ковыляющего хищника, хотя бы задержат его, как град мелкокалиберных пуль способен сдержать медведя или льва, — Вы не понимаете, что случилось… Это ведь я — Уинтерблоссом. Я прибыл из Лондона. Меня командировали… Но случилось непредвиденное. Это всё остров, его фокусы… Он заставил вас думать, что мы одно существо. Внушил вам, что…
Герти взвизгнул, отпрянув назад. Удар Бангорской Гиены, который должен был раздробить его череп, разбил в мелкие осколки коридорный светильник.
— Не смей, — сказала Гиена, скрежеща золой на зубах, — Не смей. Это я прибыл из Лондона. Из канцелярии мистера Пиддлза. И надо мной Новый Бангор сыграл эту отвратительную шутку. Он лишил меня всего. Попытался сорвать с меня шкуру. Заживо. Я всё помню, ты, жалкий двойник!
— Что… помнишь? — выдавил Герти, пятясь.
— Я ехал на парокэбе. Несчастный дурак. Всё ещё думал… Дурак, дурак, миллион раз дурак… Тогда это и случилось. Остров вырвал мою душу из тела и сунул её в другое. В умирающее тело, блюющее золой. У меня ушло много времени, чтобы понять, что со мной случилось. Дьявольская шутка. Он зашвырнул мою душу в тело поганого угольщика. А моё собственное забрал себе. Сделал послушной куклой, словно в насмешку надо мной. Крысой. Дьявольская шутка. Отдай его мне! Отдай!
Нож в лапе Гиены прыгнул вперёд, вспарывая темноту. Герти отшатнулся в сторону, едва сохранив равновесие. Лезвие задело его предплечье, оставив полосу кипящей боли и заставив вскрикнуть. Герти слышал шипение, с которым сталь рассекла рваный рукав и рефлекторно прижал к себе повреждённую руку. В темноте не было понятно, как глубока рана. Рука была насквозь мокрой и в какой-то миг Герти с ужасом решил, что истекает кровью. Но кровь была слишком холодна и жидка. Дождевая вода. Он мокрый до нитки, вот в чём дело. Просто вода…
— Вы украли меня! — ревела Гиена, клокоча от ярости. Она не спешила, медленно оттесняя его к швартовочной площадке, откуда, как знал Герти, у него не будет пути к спасению. Если не считать таким путём тоненькую нить, натянутую между землёй и громыхающим небом, — Но я всё понял! Я раскусил эти фокусы! Я верну себе всё, что вы отняли у меня! И лицо, и тело, и имя! Я снова стану единственный Гилбертом Уинтерблоссомом!
Он замахнулся ножом и Герти судорожно попытался прикрыть беззащитный живот опущенными руками. Это было ошибкой.
Лезвие ударило его в левое плечо. Оно оказалось так близко от его глаз, что Герти вдруг сумел разглядеть его в мельчайших подробностях. Неровное, много раз точённое, из дрянной стали, покрытое разводами ржавчины. Боли не было. Лишь когда Гиена вырвала нож, заляпав щёку Герти тёплыми брызгами, он ощутил, как под кожу проникает, въедаясь всё глубже, жидкий огонь. Точно кто-то впрыснул ему в плечо стальным медицинским шприцом расплавленную смолу. Боль мгновенно перекинулась на грудь и бок, едва не обездвижив его.
Герти закричал, прижимая правую руку к ране и пятясь. Похоже, его крик показался Гиене райской музыкой. Она едва не замурлыкала, подняв вверх своё страшное лицо, невидимое в темноте.
— Кричи, — попросила она, причмокивая, — Ещё раз. Ты будешь долго кричать, двойник. Раз уж я не могу заставить кричать сам остров…
Обливаясь потом и кровью, Герти продолжал отступать, спиной чувствуя сокращающееся расстояние до швартовочной площадки. Он знал, что если попытается повернуться и броситься бежать, тупой нож мгновенно вонзится ему под лопатку. Гиена разделает его мгновенно, как птицу. Сейчас она играла с ним. Наслаждалась его беспомощностью. Мстила. Мстила так, как мстят звери, сладострастно впитывая кровь ещё живого врага.
«Не Гиена, — понял он внезапно, какой-то частью мозга, не покрытой морозной паутиной парализующего страха, — Это и есть он. Я. Гилберт Уинтерблоссом. Злая моя копия. Остров оказался куда хитрее, чем я думал. Он создал слепок моей души, подселив его в тело угольщика. И теперь этот слепок пребывает в полной уверенности, что именно он и есть истинный Герти Уинтерблоссом, я же — дьявольская сущность, завладевшая его телом…»
— Думал, так просто одержал верх? — спросила Гиена. Глаза её мерцали в темноте, едва разгоняемом вспышками молний, — Забрал себе всё то, что принадлежит мне, и точка? Устроился в Канцелярию, чтоб держаться от меня подальше? Зря! Зря! Зря!
Каждый выкрик сопровождался выпадами, неумелыми, но стремительными и яростными. От двух Герти уклонился, сам не понимая, как, третий едва не лишил его уха.
— А ведь я уже думал, что не доберусь до тебя, — пробормотала Гиена. Когда она облизывала губы, раздавался отвратительный звук, как будто что-то мягкое ворочалось в липкой жиже, — Слишком долго провёл здесь времени… Проклятый остров… Я уже решил бросить тебя и убираться из Нового Бангора. И тут ты. Удивительно вовремя. Превосходно.
— Ты ещё не понял? Никто из нас не улетит отсюда, — с трудом сказал Герти, зажимая рану в плече, — Ни на дирижабле, ни вплавь. Остров не отпустит ни одного из нас. Ни тебя, ни меня. Мы оба Герти Уинтерблоссомы. В разных телах. И мы не покинем остров, пока он сам этого не захочет.
Гиена засмеялась, и от её смеха Герти ощутил болезненное ощущение в рёбрах. Словно кто-то скоблил их тупым лезвием.
— Ложь, — процедила она, надвигаясь, — Всё ложь. Ты и есть порождение острова. И ты хочешь запугать меня. Но я смогу сбежать. Остров не всесилен… Я заслужил это. Я выиграл. Ему придётся отпустить меня.
— Ты провалил свой экзамен, — тихо сказал Герти, — Стал убийцей Превратился в чудовище. Ты уже не тот Уинтерблоссом, что покидал Лондон. Ты изменился.
Судя по тому, как светлело с каждым шагом у него под ногами, от освещённой швартовочной площадки его отделяло не более двадцати футов. Совсем небольшое расстояние, с учётом того, сколько его отделяет от земли.
«Похоже на прогулку по доске, — вспорхнула смешная и неуместная мысль, — Вроде тех, что были у пиратов. Или у этих… как их там…»
— Я чудовище? — Бангорская Гиена ухмыльнулась. По мере приближения к лампе, горевшей на швартовочной площадке, черты её лица выплывали из темноты, и это было страшное зрелище. Как будто ещё минуту назад лица вовсе не существовало, а теперь оно постепенно выплавлялось из пустоты, из проклятой плоти самого острова, делаясь реальным и осязаемым. Но они не походили на черты бродяги-угольщика, который когда-то стащил его бумажник. Скорее, они походили на…
— Я не чудовище. Слышишь меня? Все эти люди, которых я якобы убил… Их не существует на самом деле. Они всего лишь порождения острова. Его куклы. Галлюцинации, не имеющие материального воплощения. Боль, которую они испытывали, такая же фальшивая, как воздух, которым мы дышим. Всего лишь куклы. Хотя, не буду спорить, перед смертью они выглядели очень убедительно. Очень.
Герти всхлипнул от ужаса, мгновенно забыв всё то, что собирался сказать. Потому что из темноты к нему, пошатываясь, шло то, что не могло родиться даже в кошмарном сне.
К нему шёл он сам.
У Гиены было лицо Гилберта Уинтерблоссома, его собственное.
Страшное лицо. Возможно, оттого, что привычные Герти по собственному отражению в зеркале черты на нём казались немного искажёнными, неестественными и разнородными. Слишком припухшие губы. Слишком бледный нос. Родинка на щеке в том месте, где у Герти никогда её не было. Немного неестественный разрез век. Ямочка на подбородке. У него никогда не было ямочки на подбородке…
— Мне удалось вернуть часть того, что ты у меня украл, — вкрадчиво произнесла Бангорская Гиена, — Знаешь, это было непросто. Пришлось серьёзно поработать.
Его лицом была маска, сшитая из десятка фрагментов грубой дратвой. Маска, почти идеально копирующая лицо настоящего Герти. Но не из папье-маше или глины. Материалом нового лица Гиены была человеческая кожа. Чьи-то вырезанные тупым ножом веки. И уши. И нос. И ямочка на подбородке.