Канцелярская крыса — страница 141 из 147

Герти ощутил себя так, точно сам падал в бездонную угольную шахту.

Бангорской Гиене, должно быть, потребовалась уйма времени и сил, чтоб создать подобное. И много, много материала.

«Перед смертью они выглядели очень убедительно. Очень.»


Он подбирал их, понял Герти. Вырезал по частям у своих жертв, заимствуя недостающие фрагменты, чтобы создать из них нечто целое. Жертвы Гиены были молоды, все одного возраста с Герти. Но никому не пришло в голову, что он находит их по одному ему известному признаку… У каждой своей жертвы он брал кусочек, напоминающий ему лицо Гилберта Уинтерблоссома, лицо, которое он считал своим собственным. И сшивал его с прочими.

Герти смотрел в своё собственное лицо, сшитое из десятка разрозненных и местами тронутых некрозом лоскутов. Лицо Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, ставшего истым жителем Нового Бангора.

Герти прохрипел что-то неразборчивое, не в силах оторвать взгляда от этой страшной лоскутной маски. Глаза Гиены в прорехах вздувшейся побагровевшей кожи сверкали от нетерпения. Она поигрывала ножом, лезвие которого плясало из стороны в сторону, но издавало не лёгкое шипение сродни тому, что издаёт хорошо заточенная сталь, рассекающая воздух, а что-то сродни шелесту.

— Сперва ты вернёшь мне моё лицо, — прохрипел двойник, — Я сниму его с тебя. Ты слишком долго носил то, что принадлежит мне. Потом ты вернёшь всё остальное… Всё до последнего. Не сомневайся. До последнего.

Герти знал это. Ощущал всеми порами обнажённой и ставшей вдруг беззащитной души. То, что к нему приближалось, было не просто порождением острова. Не просто злом. Это было зло, смешанное с его собственной сущностью. Не маскировка, не обман, не искусно наложенный грим. Это была альтернативная версия Гилберта Уинтерблоссома, имевшая полное право на существование. Ожесточившаяся, отчаявшаяся и позволившая острову свести себя с ума. И никакое объединение с ней было невозможно, как невозможно объединение двух различных организмов, каждый из которых регенерировал из рассечённой надвое половины некогда единого целого.

Выпады следовали один за другим. Неаккуратные, резкие, они не были похожи на фехтовальные выпады рапиры в руках опытного дуэлянта. Но каждый из них, без сомнения, был смертоносен. Герти, зажимая одной рукой раненное плечо, ускользал только потому, что какая-то доля сознания подсказывала ему, пусть и шёпотом, следующее движение Гиены. И ещё потому, что у него был небольшой запас пространства за спиной. Запас, который медленно, но неизбежно подходил к концу, по мере того, как Герти вынужден был приближаться к швартовочной площадке.

Он знал, что случится, когда он упрётся спиной в стену гондолы. Гиена, забавлявшаяся с ним, не потратит ни единой лишней секунды. Просто всадит свой уродливый нож ему в живот, заглядывая в лицо и наслаждаясь тем, как лишний Гилберт Уинтерблоссом испускает дух. Быть может, пока есть выбор, распорядиться им наилучшим образом?.. Добравшись до края, попросту сигануть в распахнутую дверь? Не глядя вниз, ни размышляя, не давая себе времени на колебания, как пловец бросается в воду с хорошо знакомой ему вышки. Очертя голову — в сверкающую и гремящую ночь. Вниз головой. У него будет мгновение вечности между небом и землёй, прежде чем остров встретит его и подарит окончательное забвение. Об этом стоило подумать, пока есть возможность…

Если бы не боль в плече и ужас, медленно затапливающий его подобно тому, как ледяная океанская вода затапливает отсеки медленно тонущего корабля, Герти бы расхохотался.

Клерки всегда считают себе хитрее других. Хитрее начальства (самодуры, годные лишь пускать пыль в глаза), хитрее подчинённых (самоуверенные мальчишки), хитрее всех прочих обывателей, теряющихся при заполнении простейших формуляров и не способных различить, в какой очерёдности надо обходить кабинеты начальников департаментов. Он и себя считал самым хитрым, когда лишь впервые ступил на землю острова. И даже потом, когда понял, в какую ловушку угодил. Утешал себя тем, что сможет всех перехитрить. И мистера Шарпера с его зловещей Канцелярией, и мистера Иггиса, странного жильца из семнадцатого номера, и головореза Бойла, и Палёного, и самого Дьявола… Он даже был уверен, что достаточно хитёр, чтоб обмануть сам остров. Улизнуть с него, оставив древнего Левиафана с носом.

И вот, пожалуйста, перехитрил сам себя. Внушил себе, что остров защитит его, Гилберта Уинтерблоссома. Что он пользуется покровительством Нового Бангора.

Ерунда. Теперь, приближаясь спиной к последней черте, он понимал это. Остров ничего ему не обещал. Левиафан нарочно впутал его в эту историю с двойником, расколов душу Герти на две половинки, с тем, чтобы наблюдать за его мучениями. За последним поединком доктора Джекила и мистера Хайда, разразившимся в шестидесяти футах над землёй. И если Гиена пырнёт его ножом в живот, никакая сверхъестественная сила не остановит этот нож, как остановила пулю в револьвере. Остров подобно режиссёру долго сводил Герти и его двойника вместе в последнем акте, трепетно оберегая от всех опасностей. Но здесь он вмешиваться не станет.

Следующий удар Гиены едва не вспорол Герти шею, не хватило половины дюйма. Зато он оставил влажную, сочащуюся алым полосу на груди. Лоскутная маска чудовища оскалилась в торжествующей гримасе. Багровые губы, тронутые разложением, улыбались.

— Остановись, — попросил Герти едва ли не шёпотом, — Хватит. Тебе не обязательно меня убивать. Мы можем найти выход. Мы, вместе…

— Нет никаких «вместе», чёртова фальшивка. Отдавай моё лицо!

Гиена рыкнула, попытавшись всадить лезвие ножа ему в бок. Она уже не играла, не забавлялась, этот удар был нанесён со всей возможной скоростью и внезапностью. Герти заметил его слишком поздно, когда нож уже вынырнул из-под руки противника, намереваясь с хрустом воткнуться между рёбрами.

Герти попытался сделать быстрый шаг назад и с полусекундным опозданием понял, что совершил ещё одну ошибку. Неверно оценил оставшееся до последней границы расстояние за своей спиной. Неверно определил предел своей оставшейся жизни. Порог швартовочной площадки оказался гораздо ближе, чем он думал. Зацепившись за него пяткой, Герти рухнул спиной назад.

Падение его было коротким, но от неожиданности оно показалось Герти падением в бездонную пропасть ночного неба. Тело скорчилось, как от удара гальваническим током. Но почти сразу же мучительно выгнулось от боли, встретив спиной и затылком металлическую палубу. Перед глазами затанцевали, сплетаясь друг с другом, причудливые тропические цветы.

Распластавшись на палубе, всё ещё оглушённый падением, Герти мог лишь наблюдать за тем, как Гиена медленно подступает к нему, держа нож в занесённой для удара руке. Это был миг её триумфа. Миг победы над ненавистным островом и проклятым двойником, его воплощением. Миг, когда Гилберт Уинтерблоссом — другой Гилберт Уинтерблоссом, ставший чудовищем, — мог торжествовать.

Герти застонал. Распахнутая в ночь дверь была футах в трёх от него, но даже если бы он сумел решиться броситься в неё, было уже слишком поздно. Не добраться ему и до изрезанного каната, тянущегося из дирижабля к причальной мачте. Гиена всадит нож ему в спину быстрее, чем Герти успеет шевельнуться.

— Теперь ты отдашь моё лицо, — пробормотала, роняя слюну, Гиена, нависая над ним, — Теперь ты отдашь мне всё… А потом я улечу отсюда. Со своим именем и своим лицом. К чёрту с этого острова, вот как… Но сперва… Потерпи, фальшивка, быть может, будет немного щекотно…

Это был миг перед смертью, тот самый миг, о котором Герти не раз приходилось читать. Тот краткий момент жизни, когда разум осознаёт окончание существования, а тело подхватывает последним порывом, безрассудным и стремительным. В такой миг люди зачастую совершают то, чем прославляют себя после смерти и что запечатлевает их в памяти очевидцев. Герти читал про смертельно раненых солдат, перед смертью закрывающих своим телом сослуживцев от русских пуль. Про моряков, бросающихся за борт, чтоб сохранить товарищам по несчастью глоток пресной воды. Про врачей, которые на смертном одре завещают своё тело науке.

Сам он, к собственному стыду, оказался бессилен совершить что-нибудь подобное или хотя бы принять смерть лицом к лицу, как пристало мужчине и джентльмену. В тот миг, когда нож Гиены завис над ним, пуская щербатым ржавым лезвием гальванически-солнечные сполохи по стенам, Герти подчинился инстинктивному желанию тела, оглушённого страхом и не способного ни к каким героическим порывам. Сжался, лёжа на боку, обхватив себя за ноги, как ребёнок.

Строки молитвы не шли на ум, прыгали вразнобой, как звуки фортепиано, по клавиатуре которого долбит кулаками пьяный докер. Не было ни благочестивых мыслей, ни мелькающих перед глазами памятных отрезков жизни. Только лишь глухое отчаянье загнанной в угол крысы, над которой нависает тень кошачьей лапы. И совсем уже глупая и неуместная — «Что это у меня, чёрт побери, привязано к правой ноге?..»

Пальцы, не слушаясь более Герти, точно в этот смертный миг решили действовать по собственной воле, не сообразуясь с мозгом, рванули штанину на правой ноге, обнажая грязную тощую щиколотку. И на миг замерли, встретившись с тем, что никак не ожидали обнаружить под истрёпанной грязной тканью. С чем-то вроде повязки из прочной поскрипывающей кожи, назначение которой ещё несколько мучительно-долгих долей мгновения оставалось непонятным.

«Вот, что натирало мне ногу, — была первая мысль, — А ведь я был уверен, что снял эту штуку раньше…»

Вторая мысль, неспешная и столь же никчёмная, тянулась слишком долго. Обрывая её, Герти позволил пальцам и дальше действовать самостоятельно. Не стесняемые более ничем, они справились наилучшим образом. Потащили, надавили, повернули…

— Ах ты дрянь, — изумлённо выдохнула Гиена, всё ещё стоящая с занесённым ножом над Герти, — Ах ты фальши…

Сдвоенный выстрел из дерринжера прозвучал почти беззвучно — раскат грома скрал звук едва ли полностью, оставив лишь приглушённый хлопок вроде того, что бывает, если чересчур поспешно откупорить бутылку игристого вина. В первое мгновение Герти даже показалось, что никакого выстрела не было. Осечка. Ещё одна насмешка Левиафана.