— Я разгромил его кухню? — у Герти перед глазами поплыли круги, — Господи Б оже мой… Могу представить. Какой стыд. Невероятно.
— Нет, злится он не из-за кухни. Вы там почудить немного успели.
— Сильно? — спросил Герти, сгорая от стыда.
— Прилично, — ответил невозмутимый Муан, — Плавали по полу. Получалось у вас не очень-то. И ещё повезло, что было мало посетителей. Пытались клевать мух. Тоже неудачно. Когда хозяин стал угрожать вам полицией, обозвали его сухопутным ослом, недостойным настоящей жизни.
Щёки Герти пылали.
— Какая гадость!
— По счастью, до греха не дошло. Я на шум поспел. Забрал у вас эту штуку. А то уж вид у вас больно нехороший был, могли чего дурного сотворить.
На серванте, блестя никелированными боками, лежал короткоствольный револьвер. Револьвер был знаком Герти: его он собственноручно приобрёл в оружейной лавке двумя днями ранее. Непривычно увесистый, пахнущий ружейным маслом, он казался вещью основательной и надёжной, одной из тех основательных и надёжных вещей, на которых держится мир. Револьвер этот предназначался для мистера Стиверса, на тот случай, если тот не окажется достаточно рассудителен и понятлив. Но угрожать им хозяину ресторана?.. Ему бы никогда такое и в голову не пришло.
Что-то страшное произошло прошлой ночью. Какая-то чужая сущность поселилась в его теле, чужая, отвратительная, порочная. Завладела его телом, пока разум трепыхался в водах неизвестного океана, и распоряжалось им, как вздумается. Герти застонал. Мысль об этом была стократ неприятнее самого мучительного похмелья.
— Бывает и хуже, — ободряюще заметил Муан, наблюдая за его смущением, — Один мой приятель, съев больше, чем рассчитывал, вообразил себя идущей на нерест рыбой. Целый день метал икру. Видели бы вы, на что это потом было похоже…
— Замолчи! — взвыл Герти, сдерживаясь, чтоб не прикусить зубами ладонь, — Что за дрянь ты мне принёс? Чем ты меня отравил, негодяй?
Муан уставился на него с плохо скрываемым удивлением.
— Рыба, мистра. Вы сами хотели рыбы.
— Но что за рыбу ты мне принёс, мерзавец? Она была ядовита? Какие-то природные алкалоиды? Или какой-то подлец намеренно нашпиговал её дурманом?
— Рыба как рыба… Какую нашёл.
Герти бросил взгляд на блюдо, где вчера оставил лежать последнюю корюшку. Блюдо было пусто, и Герти выдохнул с облегчением.
— Выкинул я её, — сказал Муан, перехвативший его взгляд, — Вдруг «бобби» ещё сунулись бы на запах. Они жаренную рыбу за квартал чуют. А вы и так наплавались, как я погляжу. Дать ещё воды? Многих после такого дела на воду тянет…
— Не нужна мне вода. И галлюцинации мне не нужны! Я просто хотел поесть рыбы. Самой обычной рыбы!
— Так ведь её для того и едят. Чтоб плавать.
«Я в сумасшедшем доме, — подумал Герти, прислушиваясь ко внутренним ощущениям, — Да, теперь всё ясно. Не было никакого корабля, и Нового Бангора тоже не было. Просто у меня помутился рассудок. Говорят, так бывает даже в молодости. Наследственное. Ну конечно. Я лежу в Бедламе[89], и всё это мне мерещится. Очевидно».
Мысль эта была хороша тем, что решительно всё объясняла. Но свыкнуться с нею было тяжело. По крайней мере, возвышавшийся над ним Муан, участливо глядящий сверху вниз, нимало не был похож на галлюцинацию. Или же это была самая нелепая галлюцинация в мире. Герти на всякий случай пощупал свой лоб. Лоб был холодный и мокрый.
Возможно, это не его сумасшествие, а чьё-то другое. Например, массовое помешательство жителей острова. Что вовсе не исключено. Говорят, в тех районах, где распространено фабричное производство, вода делается губительной для человека. Может, нечто подобное произошло и тут, в Новом Бангоре? Массовое отравление.
Нет, не пойдёт. Надо начинать сначала. И двигаться обстоятельно и неспешно, как тралящие акваторию сети.
— Давай уточним пару вещей, Муан, — сказал он медленно, потирая до сих пор ноющие виски, — Я, видишь ли, не поспеваю за тобой. Так рыбу едят не для того, чтоб утолить голод, а для того, чтоб… чтоб… плавать?
— А как же, мистра. Она для того и существует.
— Вероятно, есть какие-то галлюциногенные здешние породы, о которых неизвестно на континенте. Что-то вроде ядовитых жаб из Центральной Америки… Но почему ты не купил для меня рыбу съедобных сортов?
— Каких ещё съедобных? — непонимающе спросил Муан.
Его демонстративная толстолобость начинала понемногу выводить Герти из себя.
— Тех, которые идут в пищу! Не тех, от которых «плавают»! Или, по-твоему, я мечтал превратиться в рыбину и сутки глотать воду на дне несуществующего океана?
— Нет никаких «съедобных» сортов, мистра. И быть не может. Это же рыба.
Герти помолчал, пытаясь представить картину мироздания глазами Муана. И получилось что-то совершенно дикое и вздорное.
— У вас что, вся рыба такая?
— Ну да, — ответил Муан почти без раздумий, — Какой же ей ещё быть? Иной не бывает. Только не у нас, а вообще. Вся рыба в мире, сколько её ни существует, именно такая. Для того, чтоб плавать.
Тут Герти сдерживаться уже не мог.
— Вздор! Во всём мире обитает съедобная рыба! И только тут творится чёрт знает что! Я двадцать два года ел рыбу и не испытывал ничего подобного! Это что-то со здешней рыбой не так! Она вся отравлена. Может, какие-то вещества на океанском дне или городская фабрика сбрасывает химические отходы…
— Это едва ли, мистра. Ещё мой прадед, вождь, мне строго-настрого запрещал рыбу есть. Только человек уж своего не упустит, так устроен. Тянет его рыба. Манит в тёмную воду, как говорится.
— Да это не меня, это вас всех в психиатрическую клинику сдавать впору… Так что, каждый, кто поест рыбы, испытывает галлюцинации? Плавает, как ты выражаешься?
— Да кто как. Кому подурачиться хочется, посмеяться, обычно рыбью чешую курят. Дёшево, да и достать проще. Кто поплескаться на мелководье, сухой плавничок грызёт или косточки. Ну уж а если и впрямь поплавать… Некоторые варят её, и сок рыбий в отваре потом цедят. Говорят, на этом дня по три плавать можно. Правда, некоторые не выплывают. Пускают пузыри, как говорится. Ещё глаза рыбьи глотают. Но этим чаще молодёжь балуется, на тех балах, что по ночам в Шипси устраивают. Пару рыбьих глаз проглотишь, и внутри точно батарея гальваническая включается, танцевать можно до рассвета без передышки. Так я слышал. А есть такие любители, что сушат рыбьи кости, толкут их потом в ступке мелко, и носом в себя втягивают. Шкуру свежей рыбы под язык кладут. В общем, мистра, много способов приплыть есть. А самый страшный — Муан сделал круглые глаза — рыбий жир. Выжимают его из рыбы и раствор в жилу иглой впрыскивают… Но это уж дело последнее. Кто на рыбий жир сел, тот конченный человек. Нырнёт, и сам не заметит. С концами, значит. И сетью потом не вытащить.
— Но во всём остальном мире рыба совершенно безопасна! Только здешняя островная рыба имеет подобные свойства, — убеждённо сказал Герти, — Вероятно, что-то в островной воде… Или особый сорт планктона, которым она питается. Или вулканические…
— Нет, мистра. Рыба везде такая. Иначе и быть не может.
— Я лично тебе заявляю, что не раз ел рыбу дома!
— Это вам виднее, — флегматично заметил Муан, скосив глаза на разбитую мебель, — Слышал я, что в Англии многие вещи иначе происходят.
Герти разозлился. Невозмутимость Муана начинала действовать на нервы. К тому же, он ощущал себя в глупейшем и абсурднейшем положении. Как взрослый, пытающийся доказать ребёнку, что солнце нельзя схватить ладошкой. Только вот Муан смотрел на него так, словно сам Герти и был заигравшимся ребёнком. Это заставляло злиться ещё больше.
Ладно, Гилберт Уинтерблоссом, вспомни, что ты деловод, а не болтун. Ты не поддаёшься эмоциям, твой разум собран и всегда готов к работе. Факты и цифры — это твоё оружие, разящее наповал. Неужели ты не сможешь вывести на чистую воду какого-то дикаря?
Новая мысль пришла ему в голову.
— Ладно же, — Герти вновь заговорил спокойным рассудительным тоном, — Забудем про меня. Муан, ты знаком со Святым Писанием?
— Немного. В архиепископы не гожусь, но кое-что миссионеры нам втолковать успели, пока просвещали.
— Значит, ты и с Новым Заветом знаком?
— Знаком малость, мистра.
Герти потёр руки. Это уж беспроигрышный вариант. Сейчас он узнает, по кому из них плачет койка в Бедламе.
— Замечательно. Ну и что же ты можешь мне сказать про Господа нашего, Иисуса Христа, и рыбу?
Едва ли Муану часто приходилось обсуждать Святое Писание. Однако он не потребовал времени на размышления.
— Это и детям известно. Иисус запрещал своим ученикам рыбу есть, поскольку рыба тянет душу нашу на дно океана искушения, где дьявол ловит её, подобно рыбаку, а кто сделался рыбой, отринул человеческую бессмертную душу, тому не место на Страшном Суде и…
У Герти даже дыхание перехватило от столь кощунственной трактовки Писания.
— Да ничего он подобного не запрещал! Что ты говоришь такое!
— Об этом вам со священниками спорить, — уклончиво сказал Муан, — Я человек простой, для богословских бесед не гожусь. А только позвольте напомнить, что один из семи смертных грехов есть рыбоедство.
— Чревоугодие!
— Рыбоедство. Писание я наизусть не помню, но только грехи смертные знаю.
— Ах, так? Ладно же. Тогда как ты объяснишь, что первые апостолы, Андрей и Пётр были рыбаками? А? Что же это они, выходит, промышляли таким позорным ремеслом?
Довод был веский, и Герти заранее улыбнулся, представляя замешательство простодушного головореза. Однако тот даже глаз не отвёл.
— Именно так и было, всё верно говорите. До встречи со Спасителем были они рыбаками, а после, усовестившись, пошли за Ним, назвавшись Его учениками, а рыбачество бросили, и покаялись в грехах.
Герти чуть не поперхнулся от подобного заявления. Несомненно, Муан что-то путал, но из присущего дикарям упрямства не собирался переменять точки зрения. Это раздражало больше всего. Совершенно очевидно, что местная рыба не годится в пищу, однако в силу каких-то причин, вероятно, оторванности от континента и цивилизации, обитатели острова перенесли её странные свойства на всю рыбу в мире.