– А во что играл-то? – спросил Герти и, не удержавшись, подмигнул.
– В шахматы, – буркнул Муан, разглядывая мостовую. – В шахматы, мистра.
– Ну конечно же, шахматы. И как я сам-то не догадался?
Муан оказался ценным и крайне прилежным работником. Каждое утро он являлся в меблированные комнаты в районе Редруфа, где Герти снимал апартаменты, и ждал своего нанимателя в холле, заставляя порядком нервничать прочих постояльцев.
Даже облаченный в сносного качества парусиновый костюм, приобретенный на выданный ему аванс, он выглядел так, словно лишь парой часов ранее снял с себя набедренную повязку и украшенные черепами бамбуковые доспехи. А взгляд исподлобья, которым он мог одарить случайного встречного, обладал такой силой, что мог остановить на улице идущую приличной рысью полицейскую лошадь.
Муан был неразговорчив по природе, но обета молчания среди его табу не значилось. Вскоре Герти убедился, что из его грозного помощника вполне можно вытягивать отрывочную информацию, если осторожно тянуть. Постепенно, изо дня в день, информации этой становилось все больше, и Герти по привычке обобщал ее, сводя воедино и открывая для себя все новые и новые детали о своем работнике.
Про свое детство Муан вспоминать не любил. Происходивший из небольшого полинезийского племени, паровые механизмы и каменные дома он увидел лишь в отрочестве и с тех пор преисполнился к ним значительным уважением. Прочим членам его племени столкновение с цивилизацией далось высокой ценой.
Их маленький остров присмотрела под свои нужды каучуковая компания, после чего сделка стала лишь вопросом времени. Вскоре племя с удивлением узнало о том, что земля ему более не принадлежит, а чудеса белого человека, заключенные в железной лопате, керосиновой лампе без стекла и пачке почтовых открыток, бессильны их прокормить. Пришлось перебираться в город. И старый добрый Скрэпси с готовностью распахнул для новых обитателей свои объятья, гнилостные и опасные, как объятья восставшего из могилы мертвеца.
Городская жизнь нелегко далась свободолюбивым дикарям, привыкшим к пасторальной тишине джунглей и вынужденных приобщиться к цивилизации со всеми ее достоинствами и недостатками. Муан еще в детстве вынужден был сделать несколько неприятных открытий, чрезвычайно его поразивших. Так, оказалось совершенно недопустимо охотиться на уличных кошек и свежевать их. Светящиеся по ночам плоды высоких стальных деревьев совершенно не годились в пищу. Паровой омнибус отказывался принимать подношения, зато обладал очень мстительным для божества нравом.
Постепенно познавая городскую жизнь, Муан убедился в том, что табу у белого человека не меньше, чем у самого распоследнего дикаря с далеких островов, причем табу эти не раз поражали его своей непредсказуемостью. Однако в конце концов он решил, что жизнь в каменном городе накладывает свои ограничения, и подчинился правилам белых людей. Попытался принять сладкий яд цивилизации, отринув законы предков и сохранив на память о десятках поколений благородных дикарей лишь табу, которых, правда, придерживался неукоснительно и о которых не очень любил распространяться.
Детали его становления в обществе Герти выведать не пытался. Муан быстро мрачнел, едва лишь разговор вскользь касался этой темы, и замолкал, ограничиваясь односложными, мало что проясняющими ответами. Но Герти и так представлял себе в общих чертах этот безрадостный период. В Ист-Энде хватало людей, от Муана отличавшихся лишь цветом кожи, и их пример был достаточно красноречив.
Начиналось это в детстве. Всегда в детстве. Выросшие на улицах мальчишки, все имущество которых состояло из пары заношенных штанов да бутылочного осколка в кармане, не обращались на биржу труда. У них была своя биржа, исправно снабжавшая их заработком, а австралийскую каторгу – новыми клиентами. Сначала воровство, мелкое и покрупнее. Стянуть в магазине яблоко или отрез ткани, сдернуть с приличной дамы ожерелье, силой отнять у того, кто младше, ботинки…
Следующие остановки в жизни таких мальчишек были незыблемы и шли одна за другой в навеки устоявшемся порядке, как остановки лондонского метрополитена. Приложить булыжником возвращающегося домой джентльмена. Запугать ножом уставшего кебмена, отняв у него дневную выручку. Ночные улицы любят дерзких и смелых. Только любовь эта, как и прочие чувства, длится недолго. Кончается все той же каторгой или же виселицей. Кто поудачливее, может протянуть много лет. А у кого удачи поменьше, может встретить очередное утро в сточной канаве.
Муан, судя по всему, сообразил это в тот момент, когда у него оставалась возможность выбора. В отличие от мистера Стиверса, который пошел по иной стезе.
– Скрэпси – вахи кино[78], мистра, – проворчал новый секретарь-референт, когда Герти, тщательно подбирая слова, объяснил ему, кого предстоит отыскать. – Скверное место. Много злых людей, отчаянных людей. Убить могут за медяшку, а за крону свою сестру в бордель продадут. Бывшие докеры, рыбаки, сбежавшие со своих кораблей моряки, не отработавшие контракта… В такое место, мистра, лучше не ходить. И дюжина «бобби» не спасет.
– Стиверс это, без сомнения, знает. Потому-то и скрывается в Скрэпси.
– Этот джентльмен так сильно вам нужен?
– Необычайно, – твердо сказал Герти. – Дело в том, что этот джентльмен, мистер Стиверс, мой старый приятель.
– Дело ваше, мистра, да только лучше бы вам иметь поменьше приятелей из тех, что живут в Скрэпси, – пробасил Муан, не скрывая хмурой гримасы. – Знаете, какая там есть пословица? «Ночь заканчивается с рассветом, а дружба – с первой монетой».
– Ну, дружбы между нами давно нет, а вот дела кое-какие остались. Понимаешь, Муан… Этот Стиверс мне остался должен кое-какие деньги. Вот я и интересуюсь, как бы его повидать. Нанести приятельский визит.
– Много?
– Некоторую сумму, – уклончиво ответил Герти.
Конечно, можно было сказать, что много. Фунтов двести, например. Но тогда он стал бы ощущать себя неуютно в обществе своего нового помощника. Как ни крути, он дикарь, отброс цивилизации, преступник и душегуб. Если узнает, что у Герти водятся подобные деньги, не придушит ли тайком прямо здесь, чтобы выпотрошить шкафы?.. Нет уж, лучше быть скромным клерком, каковым он и представился Муану, предпочтя умолчать о своей службе в Канцелярии. Связываться с «крысой» не станет ни один преступник, будь он хоть трижды бывшим.
– Сумма не так уж велика, но важен принцип. Стиверс, приятель мой, от встречи, видишь ли, уже много лет уклоняется. И визит наносить не спешит. Так что придется нам самим его отыскать. И, раз мы ничего не можем поделать со Скрэпси, надо вытащить этого парня из Скрэпси. Как моллюска из раковины.
– Из раковины… Лишь бы не вышло, как у полевых хирургов в госпиталях бывает, мистра, когда они щипцами шрапнельную пулю из брюха вытащить пытаются, а та лишь глубже в мясо уходит…
– А сам ты про Стиверса не слышал?
Полинезиец лишь помотал массивной головой.
– Не припомню такого.
– Он не из тех, что потеряются в толпе. Весьма… лихого нрава человек. За словом в карман не полезет, разве что за кастетом.
Это не вызвало у Муана ни малейшего интереса.
– В Скрэпси иных и не бывает, мистра.
– Говорят, за ним и покойники числятся, – осторожно сказал Герти, но и этим не пронял своего референта ни в малейшей степени.
– Невелика заслуга. В Скрэпси и десятком покойников никого не удивишь, мистра. Есть свои специалисты… Тивен Брукс, например, Крючком еще кличут… Докерским крюком человек пять выпотрошил. Или Алькольм Берджесс, который обоих родных братьев убил за полбутылки джина… Эвин Красноперый того, кто ему не по нраву пришелся, на лоскуты режет… А еще Эйк, конечно, но с ним дело темное, сами знаете.
– Какой еще Эйк? – на всякий случай уточнил Герти.
– Эйк-Ночной-Жнец, конечно, какой же еще… Его еще кличут Эйк-Кожаные-Перчатки и Эйк-Защитник-Проституток.
Герти невольно фыркнул.
– Какие нелепые прозвища!
– Надеюсь, мистра, вы никогда не встретитесь с ним на улице, чтоб сказать ему это, – нахмурившись, заметил Муан. – Газеты пишут, что Эйка не существует, да только в Скрэпси больше верят тому, что видят, а не тому, что читают. И тому, что поутру находят в закоулках. Говорят, у парня на счету уже пятнадцать душ. А еще говорят, что его невозможно увидеть. Видит его только тот, на кого он сам положил взгляд, и лишь один миг. Вот так вот, мистра.
– Еще один психопат-убийца? – пробормотал Герти, ощущая некоторую неуютность, которая сама собой образовалась меж внутренних органов. – Не много ли их в последнее время собирается в Новом Бангоре? Быть может, здесь какая-то международная конференция работников ножа и удавки?.. Сперва Бангорская Гиена, теперь еще этот…
– О нет, мистра. – Муан закатил глаза. – Эйка-Защитника-Проституток с Гиеной не равняйте. Он невиновных не трогает, таков уж у него принцип.
– А кого трогает? – поинтересовался Герти.
– Тех, кто груб с… уличными дамами. Есть, знаете, такие джентльмены, что и рады поглумиться над Молли[79], коль уж денег им заплатили. Кто синяк поставит на память, кто гадость какую-то в койке выкинет на нетрадиционный манер… А бывают и такие, что любят ножичком девушку пощекотать. Вот с такими Эйк и сходится. Выслеживает на темной улице, потом бесшумно подкрадывается и… Мутунга[80].
Муан так красноречиво и легко провел пальцем по кадыку, что Герти поежился. Жест ему не понравился, да и слово прозвучало зловеще.
– Перерезает им глотку?
– Не сразу, мистра из шестнадцатого. Чаще всего на части разбирает прямо на улице. Нож у него острый, да и навыки как у какого-нибудь хирурга. Иной раз так над человеком поработает, что наутро в подворотне целую груду свертков находят, и каждый бечевкой перевязан – ну прямо как у мясника в лавке…