Отравитель.
Убийца.
«Сможешь ли ты смотреть на отражение своего лица, Гилберт Уинтерблоссом? Человек, отравивший доверившихся тебе людей только для того, чтоб спасти свою маленькую жизнь?..»
Сердце билось в груди подобно рыбке в чересчур тесном аквариуме. Маленькой, напуганной и очень отчаянной рыбке. Вот-вот зазвенит разбитое стекло…
– Спокойнее, мистра из шестнадцатого, – сильная рука мягко легла ему на плечо, – все в порядке. Я сам. Как… наверху?
– Я… все сделал. Они мертвы.
Муан прислушался. Герти и раньше подозревал, что у полинезийца весьма острый слух. По крайней мере, сам он из недр подвала не слышал ничего из того, что творилось в притоне, превратившемся в смертное ложе для всех поклонников рыбной кухни.
– Они хрипят, мистра.
– Это яд. Действует быстро, но не мгновенно. Судороги. Так и должно быть.
– Вам лучше знать, мистра. Есть, открыл…
– Пошли! – чуть не взвыл Герти. – Пошли же! Или у тебя есть табу на то, чтоб быстро подниматься по лестнице?
– Нет. Только спускаться. И то если у меня на ногах разная обувь, а лестница длиннее одиннадцати ярдов…
– Дарю тебе еще одно табу. Не заставляй нервничать человека с ружьем!
– Понял, мистра. Иду, мистра.
Когда они поднимались по лестнице, Герти и сам услышал хрип. Нет, клекот. Или скрежет. А может даже, влажный треск. Звук, слишком жуткий и слишком громкий, чтобы его могло издать человеческое горло. Что-то вроде рвущихся волокон.
«Они еще живы! – ужаснулся Герти. – Яд был не мгновенен. И теперь весь косяк Бойла вместе с самим Бойлом корчится в страшных муках, таких, что лопаются в агонии сухожилия… О, что я натворил!..»
Герти изо всех сил сжал ружье. Возможно, ему придется взять на себя отвратительную обязанность – добить мучающихся. В конце концов, это его вина. Это он отравитель. Убийца.
Была еще одна мысль, но слишком верткая, ловко прячущаяся под камнями. Герти потребовалось преодолеть две или три ступени, прежде чем удалось схватить ее за трепещущий хвост.
«Откуда ты знаешь, что дал им яд?» – пропела мысль звонким детским голоском. – «Потому что я приготовил его собственными руками». – «Ты приготовил рыбу. Только и всего. Уверен ли ты, что она была ядовита?» – «Да разумеется! Я…» – «Откуда ты это знаешь?» – «Из брошюры Спенсера. Это Tetraodontidae. Иглобрюх. Невозможно спутать». – «Смотря что и с чем ты хочешь спутать, остолоп». – «А какая, собственно?..»
Додумать он не успел, зашипел сквозь зубы.
Отравитель? Убийца?
Остолоп. Последний остолоп на этом проклятом острове.
Откуда ему, собственно, знать, что яд Tetraodontidae и в самом деле смертельно опасен для человека? Конечно, об этом пишет Спенсер, но что знать Спенсеру о Новом Бангоре? Слышал ли он хоть что-нибудь о странных свойствах здешней рыбы? Нет, Гилберт Уинтерблоссом, самозваный ты отравитель. Автор «Нравов Полинезии» и понятия не имел о том, что здешняя рыба объединяет в себе наркотик и какое-то чудовищное вещество, превращающее людей в рыб. И если рыба здесь не рыба, будет ли рыбный яд здесь ядом?
А если нет, то, позвольте спросить, чем он будет?..
Герти дрожащей рукой приоткрыл дверь, первым делом просунув в нее ствол ружья. В зале что-то хлюпало, трещало, скрежетало, словно кто-то голыми руками потрошил коровью тушу, так что скрип двери оказался едва слышен.
И он увидел.
Все тела лежали там, где лишились чувств. Но они разительно переменились за последние несколько минут. Они… Герти хотелось протереть глаза. Едва ли это что-то изменило бы. Но, по крайней мере, у него была бы пара секунд, в течение которых он мог убедить себя, что все это ему померещилось. Однако он знал: все это происходит на самом деле. И еще знал то, что этих пары секунд у него, возможно, попросту нет.
Мертвецы страшно раздулись. Как если бы пролежали несколько дней под палящим солнцем, превратившись в бурдюки с накапливающимся газом и медленно разлагающейся оболочкой. Теперь они все напоминали рыбу-шар. Одежда на них трещала, лопаясь, – швы не выдерживали давления плоти. Руки и ноги стали короткими отростками, торчащими из раздувшихся туш.
Но страшнее всего было то, что тела двигались.
Агония, сотрясавшая их в момент смерти, уже была не просто механической дрожью конечностей. Она стала новой жизнью, поселившейся в их изуродованных остовах, и теперь эта жизнь клокотала внутри них, хаотично и страшно. Герти воочию видел, как лопались ребра, как головы срастались с телами, превращаясь в раздутые бородавки на их поверхности, как ноги выворачивались в суставах. Новая жизнь ворочалась внутри этих сосудов, подстраивая их согласно своим соображениям, но чего она хотела, было не понять. Она просто существовала и теперь требовала считаться с этим фактом.
Страшнее всего выглядел Бойл. Нет, не Бойл, поправил себя Герти. А то, что когда-то передвигалось на двух ногах и называло себя Бойлом.
Теперь это был огромный мясной шар, чья истончившаяся и натянувшаяся от огромного давления кожа ходила волнами и скрипела, как обивка старого дивана. Он стал коконом, внутри которого что-то бурлило и хлюпало; подобием мясистого, постоянно сотрясаемого дрожью яйца. Рук и ног у него больше не было, лишь в некоторых местах из раздутой туши торчали гибкие усы-отростки с ногтями на концах. Череп, влажно хрустнув, раскололся, и его содержимое втянулось в огромный бурдюк, оставив на поверхности полусдувшуюся оболочку того, что прежде было головой, – отвратительную пародию на обвисшую женскую грудь. Один глаз Бойла остался на месте, хоть и налился кровью, другой перетек на фут ниже, остановившись там, где прежде, должно быть, размещался живот. Этот второй глаз тихо хрустел, увеличиваясь в размерах, внутри него набухал мягкой маслянистой чернотой нечеловеческий зрачок.
– Мистра… Что вы наделали, мистра? – с ужасом прошептал Муан.
Щука, едва живой, прижался к стене, глядя на происходящее пьяным, совершенно отрешенным взглядом. Сейчас он был серее, чем пол в притоне, даже металлические зубы во рту потускнели.
Они превращались. Неудержимо, стремительно. Со скоростью, которая невозможна для живой ткани. И все же. Герти мог лишь наблюдать за этим. Тело его стало чугунным, мертвым, а в венах бежала ледяная ртуть. Время потеряло свой смысл, а может, попросту прекратило существовать. Он не знал, сколько прошло минут с тех пор, как они с Муаном выбрались из подвала. Но он, кажется, уже знал, чего хочет от своего вместилища новая жизнь, поселившаяся здесь.
Седой одноглазый старик – как его звали? Имоти?.. – утоньшался на глазах, делаясь подобием огромной лепешки. Его кости, сплющенные ужасным давлением в неровные желтоватые пластины, прорастали наружу, превращаясь в чешую. С шелестом выпростались плавники, состоящие из обрывков легких. Остатки седых волос стали удлиняться, ветвиться, пока не стало понятно, что из его тела растет россыпь шевелящихся тончайших щупалец, образовывающих сложную дрожащую паутину.
Омас бугрился, по всему его телу лопались кожистые бородавки, отчего он становился похож на гнилую капустную кочерыжку. В несимметричных глазницах ворочались глаза, огромные, затянутые бело-серыми бельмами, судя по всему слепые. С вязким хрустом между ними вынырнул короткий гибкий хлыст, на конце которого ослепительно-ярко вспыхнула фосфоресцирующая сфера. Хлыст стал размеренно качаться из стороны в сторону, по стенам притона поплыли искаженные тени.
Здоровяк, у которого Герти позаимствовал ружье, уже не смог бы воспользоваться своим оружием. Он превратился в бесформенную желеобразную тушу – в огромного приплюснутого слизняка. Большой нарост на его морде напоминал обвислый нос, рядом с ним таращились маленькие глазки-пуговицы, отчего выражение его «лица» сделалось унылым до карикатурности.
Бойл хрипел, распахнув свою новую пасть, треугольный провал в туше. Из этой пасти торчали россыпи прозрачных, будто слюдяных, зубов. Он щелкал челюстями, но не мог даже сомкнуть их. Из жабр, распахнувшихся в его бронзово-чешуйчатых боках, текла прозрачная слизь.
В замкнутом пространстве зала мгновенно распространилась тяжелая удушливая вонь, похожая на запах гниющих водорослей. От едких испарений щипало глаза.
Они превратились в рыб. Не так, как бедняга Стиверс, еще страшнее. Губительная сила рыбьего яда превратила их в глубоководных чудовищ, которых Герти видел лишь на смазанных фотографиях в журнале естественных наук. Это были настоящие чудовища, явившиеся в человеческий мир из бездны, погруженной в вечную ночь. Они бились на полу, скрипели, свистели, шлепали плавниками, скрежетали и вертели глазами. Сохранили ли они хотя бы искру человеческого разума? Была ли за этой безобразной чужеродной оболочкой мысль?..
Герти не был уверен, что хочет знать ответ.
Чудовище, бывшее прежде седым Имоти, вдруг хлестнуло своими тонкими белесыми щупальцами, взвившимися сотнями тончайших кнутов. Муан едва успел отскочить в сторону, щупальца оплели один из столов и мгновенно раздавили его, на пол посыпались опилки и куски дерева.
– Бежим! – крикнул Герти. – На улицу! Живо!
Щуку ему пришлось схватить за воротник и тряхнуть, чтобы тот среагировал.
Они побежали к выходу, обходя бьющие хвостами рыбьи туши и сторонясь лязгающих прозрачных зубов. Будь они в водной стихии, рыбы не оставили бы им и шанса. Истинные обитатели и владельцы океана, они расправились бы с людьми как с планктоном, не обращая внимания на их сопротивление. Но здесь, в мире слепящего света и сухого воздуха, эти глубоководные чудовища были беспомощны, как товар из рыбной лавки. Им оставалось только в остервенении шлепать плавниками и пучить глаза, пытаясь достать проворную добычу.
Бойл едва не раздавил Герти, ударив тяжелым хвостом, в стороны полетели осколки половиц и древесная труха. По счастью, ему не хватило каких-нибудь двух-трех дюймов. Герти шарахнулся в сторону, минуя его глубокую пасть. Взгляд Бойла был ужасен. В нем было прежней светлой и лучистой прозрачности, обычной для простых рыб. Глаза его налились темнотой, перестали что-либо отражать. В них был вечный холод, в них плавала тяжелая тусклая искра вечной же злобы. Может, это душа самого Бойла освоилась в новой оболочке? Или же она была поглощена без остатка голодной рыбиной?..